Стук за стеной оборвался через два часа наших ожиданий. Несколько минут мы стояли и боялись пошевелиться, тем более что с той стороны до сих пор «светили». Но…
— Собирай инструмент, Франц.
— Камрад, ты бы помог!
— Собирай, кому говорю⁈ Утром доделаем!
— Так там осталось-то чуть-чуть, посмотри, какую дыру проделали!
Послышалась возня, ещё один удар ломиком и немецкие ругательства. Мы же видели, как осыпается стенка, и прекрасно понимали: ещё ударов десять-двадцать — и будет очень большая брешь, через которую сможет пройти один человек, и это как минимум.
Но спустя ещё одну минуту послышались отдалённые голоса и лязг металла. Немцы собирали инструмент…
«Валите-валите…»
После — удаляющиеся шаги и звук захлопнувшейся двери. Тишина.
Лезть в их пролом нечего было и думать: за той стеной — склад, куда они всю ночь таскали снаряды. Сунемся — упрёмся прямо в караул, а под утро туда ещё и интендант нагрянет. Нет. Наш путь был другой — тот, о котором хрипел Воронов. Дальняя стена, лаз под хламом.
«Была бы другая смена — инструмент бы не убирали, — рассудил я сам с собой. — Значит, до утра нас не потревожат. Час, а то и больше, у нас есть».
— Вскрываем лаз Воронова, — шёпотом произнёс я через десять минут. — У дальней стены, тихо. И за той стеной ухо держите: вернутся немцы — мы у них под самым боком.
Работали быстро, но осторожно, разгребая осыпь и битый кирпич над лазом у дальней стены. Камень передавали по цепочке, стараясь не царапать о камень. Пыль стояла столбом, забивалась в ноздри. Першило в горле, но кашлять было нельзя. Я подавлял рвотный позыв, вжимая лицо в локоть.
Наконец, спустя каких-то полчаса, осыпь поддалась и открыла лаз — узкий, но пролезть можно. Архип вызвался пойти первым, хотя я бы лучше сходил сам.
— Командир, — послышался голос старика за спиной. — Посиди. Ты уже весь зелёный какой-то!
Я лишь коротко кивнул и съехал по стенке, пытаясь отдышаться. Архип же в это время протиснулся в лаз. Вернулся через минуту.
— Ход старый, кирпичный, вниз забирает. Дальше дверь, не заперта. Можем выходить!
— А за дверью? — спросил я.
— Темно, но никого не слышно.
В целом на этом и закончили. Протиснулись следом, спустились по осклизлым скобам и оказались в служебном коридоре с обвалившейся местами штукатуркой. Стены были покрыты зелёной краской, местами до бетона, с подтёками влаги. Пахло сыростью, плесенью и какой-то химией — то ли хлоркой, то ли карболкой.
Дверей здесь было вагон и маленькая тележка. Осмотрев лишь часть, мы вернулись обратно и начали эвакуацию людей.
Тех шестерых, кого нести было не на чем, оставили, как и решили ночью, у дальней стены, в глубине. С ними остались двое: одноглазый — тот самый, что рвался меня пристрелить, — да молодой боец в бинтах. Им отдали пару гранат, винтовку и все патроны, что могли выделить. Одноглазый на прощание не сказал мне ни слова, только кивнул. Мол, иди уже. И я пошёл. Что тут ещё скажешь.
Тарасов кивнул — и нам вернули стволы: идти первыми да замыкать колонну без оружия было бы смешно. Через четверть часа мы двинулись. Шли гуськом: я — за Архипом, за мной — Тарасов, потом Зыков, Сидоров, а замыкающим — Прохор, рыжий верзила в кафтане. Позади растянутой цепочкой брели ходячие раненые. Носилок вышло всего четыре: часть развалилась ещё в подвале, часть некому было тащить. На них, сменяясь, несли самых тяжёлых. Костя с каким-то мужиком волокли Воронова: две палки, натянутая между ними шинель. Воронов стонал сквозь стиснутые зубы при каждом толчке, но молчал, держался.
Колонна двигалась медленно. Слишком медленно. Я шёл, держась рукой за стену, и считал лампочки. Одна. Две. Три. На четвёртой меня качнуло, и я упёрся лбом в холодный кафель. Архип обернулся.
— Командир?
— Иду, — просипел я. — Иду, не суетись.
Архип ничего на это не сказал. Только перехватил мою руку и перекинул через своё плечо. Я хотел сопротивляться, но сил не было. Старик тащил меня, как мешок, и при этом умудрялся идти первым, проверяя маршрут.
Вскоре коридор раздвоился. Левая ветка уходила вниз, под уклон, — туда, к коллекторам, о которых говорил Воронов. Правая тянулась горизонтально, в сторону главного больничного корпуса.
Только вот, как оказалось, левая «ветка» была завалена. Сидоров сходил на разведку и вернулся с таким огорчённым лицом, что все всё и так поняли.
— Путь туда заказан, — сухо произнёс тот. — Всё завалено…
Эта новость была очень хреновой. Если мы, выходя из своей «почти безопасной зоны», были чуть-чуть уверены, что спокойно покинем это место, то сейчас… всё складывалось куда хреновее. Нас много. И путь теперь только один.
Но как вывести всех?
Пока мы думали, что делать дальше, на сей раз на разведку опять ушёл Архип. И когда мы двинулись по правой «ветке», он вышел нам навстречу с вдвойне хреновыми новостями.
— Командир, там над коридором шаги.
— И?
— Много шагов. Я думаю, они что-то проверяют, и есть шанс, что они спустятся к нам.
— Ты уверен? Уверен, что их много?
— Да, — Архип коротко кивнул. — Рота, не меньше.
Тарасов, стоявший позади, выслушал моего «разведчика» и что-то раздражённо пробурчал. От злости, разумеется.
— Куда тогда? — шёпотом спросил Сидоров. — Назад, в подвал?
— Нет, — Архип покачал головой. — Я, пока шёл, глядел на стены. Тут разметка служебная, жёлтая полоса. Она к техническим помещениям ведёт: котельные, дезкамеры… и прачечная. Суть вот в чём: если прачечная не завалена, из неё должен быть выход к боковым палатам. Отдельный вход, для персонала.
— Ты уверен? — я повернулся к нему.
— На восемьдесят процентов, — честно ответил старик. — Двадцать — на то, что там тоже всё завалено или перекрыто.
С носилок вдруг подал голос Воронов — хрипло, едва ворочая языком:
— Верно, старик… через прачечную. Там служебный ход, для персонала… наружу выведет. Я ж истопником тут, все кишки облазил. Немцы про него не знают…
Голова его снова упала на свёрнутую шинель. А я мысленно усмехнулся: тот пакетик, что я скормил ему в подвале, всё-таки отработал. Не ногами, так языком — второй раз парень указывал нам дорогу.
Восемьдесят процентов да слово Воронова — это уже куда больше, чем ноль. Я кивнул.
— Веди.
Мы потянулись за ним, ускоряя шаг, насколько могли. Носилки с Вороновым скрипели, и Костя шипел на них, как на непослушного коня: «Тихо, тихо, сукин ты сын…»
Несколько ходячих раненых отстали, и Прохор подталкивал их в спину, не повышая голоса, но так, что слушались.
Повезло в одном: немцы все наверху. Облава, склады, суета. В служебные кишки соваться им недосуг. Иначе такую колонну с носилками засекли бы на первом же шагу.
Жёлтая полоса на стенах вела нас по лабиринту служебных коридоров. Мы миновали какую-то котельную: огромные закопчённые котлы, трубы, обмотанные рваным асбестом, запах сажи и мазута. Потом — дезинфекционную камеру: металлический шкаф, похожий на гильотину. И наконец упёрлись в двустворчатую дверь с облупившейся синей краской.
Архип прижался ухом к щели. Прислушался. Обернулся, показал большой палец.
— Чисто.
Прачечная была… самым настоящим испытанием для моих лёгких. Здесь было жарко и душно, к тому же воняло мылом, грязным бельём и застоявшейся водой. Первое, что бросилось в глаза, — так это медные котлы. Огромные, мать его! До самого потолка! А вот уже после — деревянные тележки, забитые одеждой, которая была вся в крови. Вперемешку с обычной одеждой была и форма. Я даже не успел понять, кому она принадлежала — нашим или врагу, как из-за крайней тележки вышел человек.
Он был невысоким, в белом халате, перепачканном кровью и сажей, на рукаве — простая белая повязка помощника. Из вспомогательных, из-под палки таких сгоняют. В руках он держал эмалированный бачок с водой и пинцет.
Мы застыли. Секундное замешательство длилось вечность. Санитар уронил бачок. Вода плеснула на скользкий пол с громким плеском. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь.
Архип не дал ему этого сделать. Старик метнулся вперёд, одной рукой обхватил его за шею, сдавив сонную артерию, другой зажал рот. Санитар забился, задёргался, выронил пинцет, но Зыков уже подскочил, выкручивая ему руки. Они повалили его на мокрый пол, за тележку, в тень.
— Твою мать, — прошипел Зыков, прижимая коленом ему спину. — Мало нам проблем.
Тарасов подошёл, глядя на санитара сверху вниз, затем вытащил из-за пояса нож и присел рядом.
— Что с ним делать будем? — спросил он, обращаясь ко мне. — Прирежем и пойдём?
Я покачал головой.
— Он санитар. Он знает внутренний порядок госпиталя… где посты, где обходы. Убьёшь — пойдём вслепую.
Тарасов посмотрел на лезвие ножа, потом на меня. Спорить не стал, но нож убрал.
Я опустился на корточки перед санитаром. Мужик был лет сорока, тощий, с испуганными бегающими глазами. Архип немного ослабил хватку на его лице.
— Ein Laut — und du bist tot, — процедил я по-немецки. — Понял?
И тут он сорвался в перепуганную польско-русскую мешанину:
— Пан официр… пан, не забивайте… дачка у мяне, дачка хвора…
Я на секунду завис. Не немец. Поляк. Свой — то есть такой же чужой немцам, как и мы.
— Слушай сюда, — я перешёл на русский, придвинулся ближе, чтобы он видел мою бледную потную кожу и воспалённые глаза. — Мы уходим, и ты нам поможешь. Поможешь — выживешь. Нет — прирежем и в бельё спрячем. Мне терять нечего, я и так при смерти.
Санитар замер, глядя на меня с таким выражением лица… то ли ужас, то ли надежда… я не разбирался в этом.
— Дочка моя, — вдруг зашептал он уже смелее на смеси языков, которую я разбирал через слово. — Тут она, в боковой палате. Фельдшер я, двадцать годов при этой больнице. Немцы, как пришли, всех, кто в халате, к раненым погнали. Откажись — к стенке. По-ихнему разумею ещё с той войны: в плену наловчился.
— А дочь почему в палате? — не понял я.
— Ногу застудила ещё до вас, лежала тут больная. А как немцы палату переписали — свалили её к тем, кого на жандармерию. Для них она лишний рот, не немка ж.
— Что за люди в той палате?
— Мирные да ваши солдаты без формы. Я молчу, хоть и знаю, — он сглотнул. — Нынче ночью обещали забрать. Отделят, кого на допрос, а прочих — жандармам. Расстреляют или угонят. А дочка… Жар у неё, рана на ноге гниёт, а лекарств не дают!
Тарасов слушал, набычившись. Тут переводить было нечего: фельдшер говорил по-нашему.
— Прислужник ихний, — процедил капитан и сплюнул. — В повязке немецкой ходит. И этого тащить?
— Он подневольный, — отрезал я. — А в той палате — наши.
Зыков скептически хмыкнул.
— Нам только сопливых девок не хватало.
— Да не спеши ты, — оборвал я и снова повернулся к фельдшеру. — Звать как?
— Стефан. Пан Стефан.
— Слушай, Стефан. У меня есть лекарство, чтобы сбить жар твоей дочке. Но сперва нам надо выйти отсюда и вывести своих. Выведешь — поможем и тебе, и ей. Уйти-то вам есть куда?
— Есть, панове, есть, — закивал он. — К свояку, на окраину. А выведу — верно выведу. Я тут двадцать годов, все ходы знаю. Через прачечную — служебная лестница к боковым палатам, а оттуда — чёрный ход во двор, что от площади в стороне. Немцы про него и не ведают. Проведу, клянусь!
Я смотрел на него и задумался…
Он боялся за ребёнка, а это мотиватор посильнее любого. Но и цену ему я знал: сдаст, если решит, что дочку так вернее выторговать. Хотя… придут наши — вздёрнут его как прислужника. Значит, за нас он держится крепче, чем мы за него. И всё равно — слепо доверять нельзя.
— Архип, — я кивнул старику, — если он свернёт не туда или попытается подать сигнал, сразу же сломай шею. Без предупреждений.
Архип кивнул и для убедительности сжал плечо фельдшера так, что тот скривился от боли.
— Идём. Но учти, — я погрозил ему пальцем, — сначала мы проверим маршрут. Если всё чисто — решим, что делать с твоей дочерью. Веди.
Стефан поднялся, потирая помятое плечо. Он бочком протиснулся мимо тележек к дальнему выходу из прачечной. Мы двинули следом, держа оружие наготове.
Служебная лестница была узкой и тёмной. Пахло хлоркой и сыростью. Стефан шёл впереди, крадясь, прижимаясь к стене. Вскоре мы поднимались на второй этаж.
Шаги, к слову, которые слышал до этого Архип, затихли. Был велик шанс того, что нас пронесло. Но внезапно Стефан остановился у двустворчатой двери, обитой рваным дерматином. Прислушался и обернулся:
— Здесь, — одними губами произнёс он. — Боковая палата. Там ваши… солдаты. Их привезли вчера вечером.
— Почему здесь нет охраны? — меня это очень сильно смутило. — Просто вот так свободный доступ?
— Заперто снаружи, у меня ключ, я ж тут за санитара, — Стефан качнул связкой на поясе. — А караул у главного входа, обходом ходит раз в час примерно. Днём чужие сунулись их отбить — с тех пор злые, палят без разбору. А внутрь не лезут, брезгуют: вонь, тиф им мерещится.
«Вот сиди и гадай, врёт он или нет…»
Стефан отпер замок ключом. Я жестом приказал ему отойти в сторону, сам подошёл к двери, чуть приоткрыл одну створку и заглянул внутрь.
Палата была просторной, бывшей процедурной. Там стоял длинный ряд железных кроватей, большинство из которых было сдвинуто к стенам, чтобы освободить место. Свет был очень тусклым из-за того, что здесь была только одна лампочка. И… здесь воняло. Понятно чем.
На кроватях и прямо на полу лежали люди. В непонятной одежде, но не в гимнастёрках. Человек пятнадцать, а может, больше. Кто-то лежал неподвижно, уставившись в потолок. Кто-то стонал, ворочаясь на тонких матрасах. Двое-трое сидели, привалившись к стене, с забинтованными головами и руками. В дальнем углу, на отдельной кушетке, свернувшись калачиком, лежала девочка лет двенадцати. Рядом с ней никого не было.
Мы вошли. Зыков и Архип первыми, прикрывая меня. Тарасов зашёл следом, держа ТТ наготове. Люди обернулись на скрип двери. Их лица были растерянными от боли и лихорадки, но, когда они увидели немецкую форму на мне и Зыкове, кто-то потянулся к импровизированным костылям, кто-то попытался встать.
— Лежать! — прошипел я по-русски. — Свои!
Они замерли. Слова на родном языке подействовали как надо. Тарасов быстро вышел вперёд, заслоняя меня.
— Спокойно, мужики. Спокойно, — сказал капитан, убирая пистолет. — Мы из окружения. Выходили из подвалов. А эти, — он кивнул на меня, — наши, переодетые. Немцев вокруг полным-полно, так что тихо.
Я подошёл к ближайшему раненому, чтобы… провести сортировку. Надо было вывести отсюда не только своих и людей Тарасова, но и этих мужиков. Тех, кто способен идти.
Осмотр занял минуты три. Картина была скверная. Из пятнадцати человек пятеро могли передвигаться самостоятельно, хромая. Четверо были в состоянии идти, если их поддерживать с двух сторон. Их я определил в первую группу.
— Зыков, — позвал я старшину.
Зыков подошёл, почему-то брезгливо переступая через лужи крови на полу.
— Слушаю, командир.
— Видишь вон ту тележку? — я указал на широкую больничную тележку для перевозки белья. — Двоих тяжёлых уложим на неё, под бельё. Если встретим немцев — скажем, что везём в морг.
Зыков посмотрел на тележку, потом на раненых.
— А остальные?
Я указал на мужика с разорванным животом. Он лежал на полу, на брезенте. Живот был перевязан, но повязка пропиталась жёлто-зелёной жидкостью. Живот вздулся, как барабан. Он был без сознания, дышал часто, поверхностно. Перитонит. Ему оставалось часа три, может, четыре. Перевозить его было бессмысленно, каждая кочка причиняла бы невыносимую боль, а тележка не спасёт от тряски.
— Этого оставляем, — жёстко сказал я.
Зыков ничего не ответил. Только отвёл взгляд. Тарасов, стоявший рядом, подскочил.
— Как это — оставляем⁈ — зашипел он, хватая меня за рукав. — Он же наш! Ты же сам сказал, что здесь наши солдаты!
— Он умирает, Тарасов, — я сбросил его руку. — У него перитонит. Если мы потащим его по подвалам, он умрёт по дороге и задержит нас так, что умрут все. Выбор невелик, как ты и сам понимаешь.
Тарасов побагровел. Вены на его шее вздулись.
— Я не брошу бойца! Мы его понесём на руках!
— Тарасов, — Зыков вдруг вступил в разговор. — Командир прав. Мы тут не на прогулке. У нас есть лекарства, ради которых мы рисковали жизнью. Если мы застрянем из-за одного умирающего, убьют всех! Хватит играть в героя, капитан. Жизнь одного не стоит жизней остальных.
Тарасов дёрнулся к Зыкову, но я встал между ними.
— Успокоились оба, — прошипел я. — Всё, я принял решение. Не нравится? Иди своей дорогой, Тарасов. Так что, — я заговорил громче, обращаясь ко всем: — Ходячие, те, кто может идти самостоятельно, переодевайтесь! Вон там, в шкафу, немецкие халаты и форма санитаров. Двоих тяжёлых — на тележку, под бельё.
Солдаты, те, кто мог двигаться, послушно потянулись к шкафу. Тарасов стоял, опустив голову. Он понимал правоту моих слов, но принять её было тяжело.
— Кого оставляем с ним? — глухо спросил Тарасов, кивнув на умирающего.
— Никого, — сказал я. — Он без сознания и до утра не дотянет. Сажать рядом живого — впустую тратить человека, а нам каждый ствол дорог.
Тарасов молчал долго. Потом стянул с себя шинель, свернул, подложил бойцу под голову — будто это ещё хоть что-то меняло. Достал из-за пояса гранату, вложил умирающему в ладонь и накрыл сверху его же обмякшими пальцами.
— Очнётся, полезут — хоть одного с собой заберёт, — глухо сказал капитан и отвернулся. Голос у него сел.
В этот момент Стефан, всё это время жавшийся у двери, осмелел. Он бросился к кушетке, где лежала его дочь.
— Моя дочь! — прошептал он. — Вы обещали! Лекарство! У неё жар, рана на ноге гноится!
Я подошёл к нему. Девочка была… в плачевном состоянии. Это было видно по тому, как она дрожала. Я приложил руку ко лбу… эх, горяченная! К тому же рана на голени воспалилась, края были красные, отёкшие.
У меня оставалось четыре пакетика из шести. Одну дозу с утра принял сам, другую извёл Тарасову на рану — вот и осталось четыре. Четыре дня жизни, а то и подлечиться. Но, несмотря на растерянность и сомнения, я принял решение. Достал коробку, вынул пакетик, протянул Стефану:
— Половину — в воду, дай ей выпить, остальное — на рану. Ты фельдшер, сам знаешь.
Стефан принял порошок и бросился к раковине в углу палаты, судорожно наливая воду в стакан.
Двенадцать лет. Всего на три годика старше Зоси. Я отвернулся — не от жара уже, а чтобы не думать, чью дозу сейчас скормил чужому ребёнку. Если Стефан выведет нас наружу без потерь — что ж, это того стоило.
И тут за дверью палаты скрипнули половицы. Шаги. Одиночные, неспешные. Не наши.
Все замерли. Один из раненых сдавленно застонал, и Зыков тут же накрыл ему рот ладонью. Дверь приоткрылась, в щель сунулась голова в пилотке. Немец. С папкой под мышкой, с погасшей папиросой в зубах. Писарь или санитар. Заглянул по своим делам. Он увидел набитую людьми палату, чужие лица — и открыл рот, чтобы заорать.
Не успел.
Архип возник из-за косяка. Левой ладонью запечатал немцу рот, правой коротко всадил нож под ухо и втянул обмякающее тело внутрь, придавив дверь плечом. Немец дёрнулся, каблуки простучали по кафелю — и всё. Под ним поползла тёмная лужа, мешаясь с той кровью, что уже была на полу.
Я стоял и слушал. Наверху — сапоги, много. Здесь, за дверью, — тишина. Пронесло. Пока пронесло.
— За тележки его. И быстро, — просипел я. — Времени нет.
Двое солдат оттащили тело в тень, забросали бельём. Меня замутило — не то от жара, не то от того, как буднично всё это делалось. Я сглотнул и шагнул к столу в углу палаты. На нём валялись бумаги, какие-то бланки, карандаш. Я шарил по столу: вдруг схема корпусов, пропуск, хоть что-то, что поможет выбраться. Наткнулся на толстую тетрадь в кожаном переплёте — регистрационный журнал приёмного. Открыл…
Страницы были исписаны на немецком: имена, даты, диагнозы, куда доставлен, куда отправлен. Почерк скверный, но разобрать мог.
И тут я зацепился взглядом за знакомую фамилию. Юргенс. Пробежал глазами строку.
«Юргенс, лейтенант. Доставлен утром, мёртв. Множественные ножевые. При теле нет ни формы, ни документов».
А поверх журнала, чуть сбоку, лежал отдельный листок — свежий, отпечатанный на машинке, с орлом и печатью комендатуры. Ориентировка. Я выхватил из неё главное: форма и документы лейтенанта Юргенса числятся похищенными; всем постам, патрулям и комендантским нарядам — задерживать любого, кто их предъявит; при сопротивлении — огонь на поражение.
Дальше можно было не читать.
Твою же мать… Немцы уже знали, что настоящий Юргенс мёртв. Знали, что его форму и бумаги унесли. И разослали ориентировку по всему городу.
Моя форма, мои документы, за которые я цеплялся всё это время, за которые заплатил кровью, стали не спасением, а петлёй. Любой офицер, любой патруль — стоило мне протянуть эти бумаги, и меня не пропустят, а пристрелят на месте.