Пыльный луч чужого фонаря ещё пару секунд лежал на бетоне в шаге от нас — а потом ушёл в сторону: тот, за стеной, просто мазнул им по проёму и вернулся к своей работе. Щель была узкая, с ладонь, у самого свода. Снизу, из темноты подвала, нас через неё было не разглядеть. Я махнул рукой — и Зыков с бойцами беззвучно оттянули лежачих ещё глубже, в дальний угол, подальше от осыпи.

И тут один из раненых — тот мальчишка с обмотанной головой — застонал в бреду. Громко, на весь подвал. У меня всё внутри оборвалось. Костя метнулся к нему, зажал рот ладонью, забормотал на ухо что-то тихое, укачивающее. К счастью, стук за стеной не сбился, немцы ничего не услышали. Но мне хватило: пока мы тут, каждый бредящий, каждый застонавший — это готовый приговор. И привести его в исполнение немцы могут в любую секунду.

Я сглотнул подступивший к горлу кашель, вжал лицо в сгиб локтя. Жар опять полез вверх, к вискам, и подвал на мгновение поплыл. Не сейчас. Только не сейчас.

С той стороны снова донёсся скрежет металла по камню. Голоса стали громче, и наконец я начал различать слова.

— … сюда носи, тут сухо, — говорил один. — Ящики в угол, снаряды к стене. Завтра интендант приедет, примет склад. Чтобы всё было готово!

Интендант? Хреново. Это не патруль и не случайная проверка — это тыловой офицер, который приедет утром принимать помещение под склад. И приедет не один: охрана, писарь, досмотр каждого угла. Если к тому времени они пробьются сюда и найдут нас… ну, чем это кончится, объяснять не надо.

Тарасов немецкого не знал, но по одному слову «склад» и по моему лицу понял: дело дрянь. Не запаниковал — лицо осталось твёрдым, только желваки прошли под щетиной. Повернулся ко мне коротко, по-командирски: мол, переводи, что там.

Что делать, что делать… я-то откуда знал? Бежать? Да у нас тут раненых и лежачих сколько! Мы тупо всех не вытащим. И всё же, нужно было думать и принимать решение. Не факт, что они пробьются сюда. Но если пробьются…

Голоса за стеной стихли на мгновение, потом кто-то что-то пробурчал, и стук в кладку прекратился.

— В общем, — прошептал я, повернувшись к Тарасову. — Завтра начнётся проверка подвалов. Там, — я кивнул в сторону стены. — Сказали, что придёт офицер, который будет принимать помещения. Они делают склады.

— Так, они выискивают нас или… случайность?

— То, что они здесь, думаю, случайность, — продолжил шёпотом. — Они берут помещения под свои нужды, и… параллельно ищут таких, как мы.

Тарасов стиснул рукоять пистолета.

— Нужно уходить, — процедил он. — Немедленно.

— Куда? — я искренне удивился. — Наверху немцы. Двор простреливается. Единственный ход — тот, через который мы вошли, и тот может быть уже под наблюдением.

— Значит, согласуем план отхода, — сказал Тарасов. Тон был командирский, ровный: этот человек и в яме оставался старшим для своих, и я это уважал. — Собери своих. И моего санинструктора позови.

За стеной снова ударили — глухо, тяжело. С осыпи посыпалась труха, и все на секунду замерли, вслушиваясь. Но немцы работали лениво, вперемешку с руганью и смехом: их собственный грохот кирки да звон кирпича глушили любой наш шорох. Пока глушили. Я мотнул головой — работаем дальше.

Я повернулся к своим бойцам. Зыков сидел у стены, положив маузер на колени, и смотрел на меня с каким-то вопросительным выражением. Сидоров и Архип сидели с ним рядом. Ждали, что я скажу.

— Зыков, — позвал я. — Подойди. И, Тарасов, давай отойдём в сторону, тут слишком много ушей.

Мы собрались в дальнем углу подвала, за перегородкой из досок, где Тарасов допрашивал меня. Керосиновая лампа бросала на нас дрожащий круг тусклого света. Сюда же подошёл молодой боец в замасленном ватнике — санитар Тарасова. Лицо у него было бледное от усталости, под глазами залегли мешки, а пальцы, которыми он перебирал содержимое санитарной сумки, дрожали.

— Итак, — начал Тарасов, когда все собрались. — Ситуация такая: немцы разбирают завал в соседнем помещении. Утром приедет интендант — принимать склад. Если они пробьются, нас найдут. Вопрос: куда и как уходить? Есть предложения?

— Верхний выход держат немцы, — я кивнул наверх. — Там, на площади, до сих пор валяются трупы, и наверняка стоит охранение. За тем завалом, — я кивнул в сторону стены, откуда доносился стук, — тоже немцы. Туда нам дороги нет.

— Значит, остаётся тот лаз, через который мы пришли, — подал голос Зыков. — Если немцы не выставили там пост.

— Если, — повторил я. — В том то и дело, что это слишком большое «если».

Блин, а ведь действительно, что нам делать? Куда дальше?

Зыков во время нашего с Тарасовым диалога постоянно переводил взгляд то на меня, то на него, но молчал. До поры до времени. Когда наступила пауза, он сказал то, о чём я и сам думал:

— Командир, — он обратился ко мне. — Я считаю, нужно уходить прямо сейчас. Уходят те, кто может уйти. А тех, кто слишком тяжело ранен и болен, придётся оставить. Они обуза, как бы грубо это ни звучало. Сейчас на счету каждая минута.

Тарасов скривился, но перебивать не стал.

Тишина, наступившая после сказанного, стала какой-то давящей. Иначе я бы её не назвал, потому что я слышал, как скрипят зубы Тарасова, и заранее знал его реакцию.

— Оставить? — у него задёргалась верхняя губа. — Я не брошу своих! Никого! Мы либо уходим вместе, либо не уходим вообще!

— Тогда вы не уйдёте вообще, — отрезал Зыков. — Тарасов, ты сам видишь, что тут творится. У тебя половина людей не может стоять на ногах. Ты будешь тащить их на себе? И кто будет тащить тебя, когда ты свалишься? Командир, — он повернулся ко мне, — скажи ему. Ты же понимаешь. Или мы можем сделать иначе — уйти своей группой.

Я понимал. И Зыков это знал.

«Уйти своей группой». Четыре человека, машина сдохла, но налегке, коллектором, без чужих лежачих на руках — мы бы выскользнули за ночь. А я бы, глядишь, ещё и дотянул до своих порошков, пока лихорадка меня не доела: два дня, максимум три — вот и весь мой запас. Взвалить на себя ещё и роту Тарасова означало растянуть отход, замедлить всё, а значит — пустить в расход собственное окно. Собственную жизнь.

Взвесил. И понял, что не смогу. Уйти, оставив за спиной подвал с умирающими, которых ещё можно было вытащить, — это уже не про выживание. Это про то, кем я после этого стану.

— Так, давайте подумаем, — сказал я, видя, что вот-вот, и Тарасов «перекипит». — Мы не можем тащить на себе всех. Но и бросать их тоже не будем. Предлагаю вытаскивать по очереди, согласно тяжести ранения. По-другому никак.

Тарасов посмотрел на меня, потом на Зыкова.

— У меня есть предложение, — я загнул первый палец. — Сначала уходят ходячие. Те, кто может передвигаться сам или с поддержкой. Они идут первыми, проверяют путь, обеспечивают прикрытие. Вторыми — раненые, которых могут нести двое. На импровизированных носилках, на плащ-палатках, на руках… да как угодно! Третьими — неподвижные. Их выносим только при наличии свободных носилок. И четвёртое… — я сделал паузу. — Тех, кого перенести нечем, оставляем. Тут, — Тарасов оскалился. — Выбора другого нет и не будет. Оставим с добровольцами, с теми, кто сам не захочет их бросить. Дадим им оружие, гранаты. Увы и ах, другого выбора у нас нет.

Последние слова дались мне с трудом. Но это была правда. Война не оставляет места для сантиментов, когда на кону стоят жизни.

Тарасов молчал. Он смотрел на своих раненых. Зыков отвёл взгляд. Санитар Тарасова опустил голову, пряча лицо в ладонях.

«Давай, решай, — подумал я про себя. — Выбора ведь реально нет, и ты это понимаешь. Да, конечно, это жестоко, но это война!»

— Ладно, — наконец выдавил Тарасов. — Ладно. Делаем, как сказал Ковальчик. Костя, сколько у нас ходячих?

— Шесть человек, — ответил тот, не поднимая головы. — Ещё четыре смогут пойти, если их поддержат с двух сторон. Остальные… — он замолчал.

— Так, а сколько носилок? — спросил я.

— Восемь. Но две — самоделки, из досок и тряпок.

Угу… такие скорее всего развалятся.

— Значит, шесть надёжных, — подсчитал я. — А тяжёлых, лежачих, сколько?

— Двенадцать.

Мда… Шесть носилок на двенадцать тяжёлых — половину не унести. И это ещё если ход вообще есть. А нет — останутся все.

В этот момент санитар Костя поднял голову.

— Ещё… товарищ командир. Есть ещё проблема — Воронов.

— А что с ним? — нахмурился Тарасов.

— У него рана на ноге загноилась, начался сепсис. Ему нужен тот самый сульфаниламид, — он искоса посмотрел на меня, понимая, у кого он есть. — Иначе Володька лишится ноги. А ничего не делать — помрёт.

Я посмотрел на санитара. Потом на свой вещмешок, где лежала коробка с немецким порошком. Семь пакетиков. Всего семь.

И вся эта горстка уже была расписана в голове до последней бумажки. Тарасову — ещё одну-две дозы, чтобы рана начала заживать. Две, в идеале, отложить про запас — вдруг кому из «ходячих» станет хуже в коллекторе. Остальное — мне. Три дня, чтобы хоть немного отбить лихорадку. А мне и трёх было мало.

Отдать пакет чужому раненому — значит выдернуть его из своей доли. Останется два. Две дозы на всю дорогу, на меня, на любого, кто сорвётся. Если порошок подействует хуже, чем я рассчитываю, двух не хватит. И подыхать раньше срока мне, если честно, не хотелось.

Твою мать.

Я посмотрел на Тарасова, а тот на меня, скрестив руки на груди. Мужик ждал моего решения. Он понимал, что этот порошок мой, добытый моей кровью и моим риском. И решение тоже моё.

— Покажи мне Воронова, — сказал я санитару.

Костя подвёл меня к углу, где на куче грязных шинелей лежал молодой парень. Лицо белое, губы потрескавшиеся, глаза прикрыты. Нога, перевязанная почерневшими бинтами, распухла. Запах шёл ужасный. Не буду я описывать, как пахнет гниющая плоть.

Я присел рядом — колени подломились, и меня повело; пришлось упереться рукой в стену. Приложил ладонь ко лбу парня. Кожа сухая и горячая.

«И у него лихорадка. Как у меня. Только его она доедает быстрее».

— Воронов, — позвал я. — Воронов, слышишь?

Веки дрогнули, он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд плыл, не цеплялся за моё лицо.

— Воронов. Ты меня слышишь?

Через пару секунд взгляд собрался, зрачки застыли. Он коротко кивнул.

— Слышу, — прохрипел он. — Я здесь… работал. До войны. Истопником при больнице… ходы под ней знаю…

Мы с Тарасовым переглянулись. А ведь я и сам, когда лез за лекарствами, видел эти подземные коридоры: корпуса под землёй связаны понизу, как я и говорил ещё во дворе. Старик не выдумывал.

— За тем завалом немцы, — прошептал Воронов, и меня это насторожило: значит, соображает, обстановку ловит. — Туда нельзя. А вон там… у дальней стены… под хламом лаз. Старый дренажный коллектор, царской ещё кладки. Он под корпусами идёт… и выводит наружу. За ограду, к спуску у реки. Немцы про него не знают.

Архип, всё это время слушавший молча, кивнул своим мыслям.

— А ведь тянет, командир, — тихо сказал он. — Я ещё давеча приметил: у дальней стенки, понизу, воздухом сквозит. Пустота там. Старик, похоже, не врёт.

Я снова наклонился к Воронову. Пока он в сознании — надо вытащить из него всё, до последнего поворота. Потому что если отключится по дороге, а он отключится, коллектор нас сожрёт вслепую.

— Слушай сюда. Мне надо знать путь целиком. Где труба сужается, где обвал, где развилки. Говори сейчас, пока можешь.

Он собрался, задышал чаще.

— Сразу вниз… по скобам. Метров через тридцать труба забирает влево… там сужение, боком лезть, лежачих на руках протаскивать. Дальше — колодец, старый, сухой… из него два хода. Правый завален, левый — на реку. Левый держись… левый…

Он выдохся, глаза снова поплыли. Но главное я запомнил. И Зыков рядом кивнул — тоже уложил в голову. Теперь, даже если Воронов сгорит по дороге, маршрут был не только у него.

— Он говорит правду, — поддакнул Костя. — Я его знаю! Он не станет выдумывать.

Ну вот и весь ответ. Живым и в сознании этот парень стоил больше любого пакетика. Не проводник на носилках — так хоть язык, пока язык ворочается.

Так я себе и сказал, чтобы не грызло. Достал из коробки один пакетик, разорвал бумагу.

— Держи, — я протянул порошок санитару. — Половину раствори в воде, дай выпить. Вторую — в рану, но сперва промой спиртом. Мне он нужен в сознании и в силах, хотя бы до колодца. Живым он мне дороже, чем мёртвым.

Санитар принял порошок так, будто это была частица святого причастия.

— Спасибо, — только и сказал он.

Я отвернулся. Смотреть, как чужой человек пьёт лекарство, которое могло бы вытянуть меня, было тяжело. Между мной и ямой во дворе стало на один шаг короче. Но я сделал выбор и теперь буду с ним жить. Сколько получится.

Я повернулся к Тарасову и Зыкову. Оба смотрели на меня молча. Зыков — как на чудака, что раздаёт своё спасение направо и налево. Тарасов — с чем-то вроде уважения, за которым пряталось «сам потом пожалеешь». Мне было плевать. Нужно было думать о плане.

— Итак, — начал я. — Воронов говорит про лаз у дальней стены. Дренажный коллектор, выводит к реке. Немцы про него не знают, они долбятся совсем в другом месте. Вот туда мы и уходим.

— Как? — спросил Тарасов.

— Ждём, пока немцы уйдут на ночь. Пока они рядом, нам лаз не вскрыть — кирка о камень, услышат в первую же паузу.

— А если пробьются к нам раньше?

— Уберутся до утра, до интенданта — тихо разбираем хлам над лазом и уходим низом. Пробьются раньше — встречаем их у пролома и прорываемся с боем. Но это худший расклад.

Зыков скептически хмыкнул, но промолчал. Тарасов кивнул.

— Делаем так, — решил он. — Я распределяю людей. Ходячие — первыми. За ними — носилки. Неподвижных… — он запнулся. — Неподвижных делим на две группы. Первая — те, у кого есть шанс. Их берём. И Воронова — на носилки, вперёд, чтобы дорогу показывал. Вторая…

Он не договорил. Не смог.

— Я сам скажу, — предложил я. — Сейчас отходим вглубь и прячемся. Все. Ждём, когда немцы закончат. Уберутся — вскрываем лаз и уходим коллектором. Полезут раньше — держим пролом.

— Стас, — Тарасов посмотрел на меня. — Прятаться — это на час, не больше. А дальше? Люди у меня не железные.

Времени на разговоры не было.

— Разберусь, — сухо сказал я. — Пока помогайте перепрятать оружие и перетаскивайте лежачих вглубь. И следите за бредящими — если кто застонёт, когда немцы притихнут, зажимайте рот. Один вскрик — и всем крышка.

На этом всё и началось. Убедившись, что мужики пошли разбирать вещи и утаскивать их вглубь, я двинулся выполнять свою работу. Обошёл подвал, заглядывая в каждый угол, в каждое лицо. Остановился у группы бойцов у дальней стены. Шестеро — те, кого не сдвинуть, не добив дорогой. Двое без сознания, ещё двое в жару, не приходят в себя. Один — с ампутированной рукой, культя обмотана окровавленными тряпками. Последний — пожилой мужик с перебитым позвоночником: ног он не чувствовал и лежал, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Меня опять качнуло, в ушах загудело. Я переждал приступ, вцепившись в холодный кирпич, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вы, — сказал я. — Мы вас перенесём чуть глубже. Но после… вы останетесь. Сами понимаете почему.

Мне почему-то не хотелось объяснять всех причин. Но, судя по их лицам, они и сами всё понимали.

— С вами останутся двое добровольцев, оставим оружие и гранаты. Полезут немцы — встретите.

Никто не ответил. Пожилой мужик моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Боец с ампутированной рукой закрыл глаза. Один из бессознательных застонал, и его сосед, боец с перевязанной головой, шёпотом произнёс:

— Мы поняли, командир. Идите.

Больше мне и сказать было нечего. Я коротко кивнул и вернулся к Тарасову и Зыкову.

— Они всё поняли, — сообщил я. — Но нужно оставить с ними людей. Двоих добровольцев, как договаривались.

— Я останусь, — неожиданно подал голос один из бойцов Тарасова — тот самый, одноглазый, который хотел меня пристрелить. — У меня… да вы сами понимаете, командир, — это он сказал Тарасову. — Ничего я больше не хочу. Хочу закончить… повоюю тут, когда вы уйдёте. Немчуры с собой прихвачу, сколько выйдет!

— Хорошо, — сказал Тарасов, оглядывая своих людей. — Но нужен ещё один.

— Я, — поднялся молодой боец, весь в бинтах. — Тут мои земляки, — он кивнул на старика и мужика с ампутированной рукой. — Я с ними.

На этом всё и решилось. Я вернулся к Архипу и Сидорову. Архип стоял у стены, наблюдая за происходящим с безэмоциональным лицом. Сидоров сидел на корточках, обхватив голову руками.

— Гена, — позвал я его. — Ты как?

— Да нормально, — он поднял голову. Голос был чужой, вымотанный. — Что делаем, Стас?

— Ждём, когда немцы притихнут. Если пробьются раньше — выжидаем, чем закончится. Может, всё обойдётся: пробьют стену, глянут, никого не найдут и свалят. А может, придётся их положить. Пока — просто ждём.

— А если не пробьют и просто уйдут?

— Вскроем лаз сами, — пожав плечами, ответил я. — В общем, как только один из вариантов сложится, идём так: я и Гена спереди, за нами носилки с Вороновым, он подсказывает путь. Архип, ты — замыкающий. Следишь за тылом. Кто отстанет — подбираешь.

Вопросов больше не было. Настало ожидание.

Мы помогли людям перебраться поглубже. Сами же, втроём — я, Зыков и Тарасов, — стояли поодаль, вслушиваясь в стену. Выжидали: угомонятся немцы на ночь или всё-таки пробьют кладку раньше. И хотелось, чтобы они именно ушли — тогда мы у дальней стены тихо, кирками да лопатами из запасов Тарасова, вскрыли бы лаз и выбрались без лишнего шума.

Но немцы не уходили. Стук повторялся, иногда с визгом лома по камню, иногда с глухим ударом обрушившейся кладки. И голоса…

Эти уроды веселились. Разговаривали, шутили, обсуждали свою мирную жизнь… и с каждой минутой нервы натягивались всё сильнее, ведь каждый следующий удар по кладке мог стать решающим. Или — последним…