Мои слова, казалось, остановили само время. Не знаю, как это ещё объяснить… но, в общем, все замерли и смотрели на меня с неприкрытым удивлением. Тот самый боец в немецкой каске замер. Его пальцы на рукояти МР-40 побелели. И сомнений на счёт его намерений у меня попросту не было.

Я для него — фашист. Тот самый ублюдок во вражеской форме, который сжигал деревни, убивал мирных, и устраивал ад на его земле. И всё указывало на то, что я не по ту сторону баррикады. Форма… машина, офицерские погоны и солдаты за моей спиной.

Видел, как менялось его лицо. Понимал, что он сомневается в своих мыслях. Потому что я говорил на русском. Но, видимо, в какой-то момент он смог объяснить всё самому себе. Мол, какой немецкий разведчик не знает русской речи? Верно?

Я медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. В голове была только одна мысль: если он сейчас сорвётся, и выстрелит, помрут все. Не только я, но и Архип, Гена, Зыков.

Так же, я понимал, что мои люди не будут стоять и смотреть, как меня убивают. Как только я лягу, они заберут за собой как можно больше противника. Хотя… почему противника? Они тоже наши!

«Нет, нельзя, чтобы мы друг друга перестреляли!»

— Мы свои, — повторил я ещё раз, но уже не так хрипло. — Мы слышали, что немцы готовили расправу над мирными жителями. Слышали, что они собирались закрывать сектор. Мы сняли их пулемётчика, снесли шестерых солдат. Помогли вам.

Только вот боец не опускал ствол. Он смотрел то на меня, то на Зыкова и остальных и явно не верил в услышанное. Через мгновение он сплюнул на землю и прорычал сквозь зубы:

— Врёшь, тварь фрицевская! По форме же вас видно, суки! — заорал он, брызгая слюной. — Давай шлёпнем их, товарищ капитан? Прямо в ихней колымаге! Чего ждать⁈ Они всех нас перебьют! Я вижу эту тварь, я чую!

В этот момент из-за спин бойцов вышел тот самый капитан, к которому обращался «боец». Он был мужчиной средних лет, в изодранной гимнастёрке, с лицом, заросшим щетиной с проседью.

Капитан подошёл к нам поближе. Замер, и уставился на меня, но без какой-то ненависти на лице. Просто рассматривал и сопоставлял факты в голове. Затем перевёл взгляд на пробитый пулями «Кюбельваген», на немецкие погоны на моих плечах, на Зыкова, который стоял, вцепившись в рукоять ложи Маузера.

— Откуда форма? — наконец заговорил капитан. — Нашивки серьёзные.

— Снял с убитого офицера после боя, — сухо ответил я. — Спасали деревни. Этот, — я похлопал себя по плечам. — Был командующим штурмовой группы. Мы перебили роту связистов и несколько групп зачистки.

— Твои документы? — он вновь смотрел только на меня.

— Документы утеряны в болотах в боях и при переправе.

— Да врёт он всё! — взбеленился «каска». — Врёт он, Тарасов, слышишь⁈

«Я бы не был так уверен, — зло подумал про себя. — Мальчишку тоже можно понять, но ещё одно слово, и…»

— Зачем вы здесь? Если вы были в болоте, где безопасно, — продолжил Тарасов. — Для какой цели вы в Гродно?

— Мы сами отсюда, — прохрипел я. — В самом начале, когда немцы начали бомбить город, ушли на мост, который разбомбили, и чтобы спастись, ушли по болотам. А немцы, как оказалось, зачищали всё по границе.

— Я не услышал ответа на свой вопрос, — уже более грубо сообщил Тарасов. — Зачем вы здесь?

— Приехали за лекарствами, — спокойно ответил я.

— Приехали за лекарствами, — повторил Тарасов, усмехнувшись. — В немецком кителе, на немецкой машине. И стреляли по немцам, чтобы мы на вас сразу не напали? Или это хитрый спектакль для отвода глаз? Заслали вас, чтобы вывести нас на чистую воду, а потом привести сюда карателей?

— Какой спектакль, капитан? — я еле держался на ногах. — Если бы мы хотели вас убить, мы бы не стали дожидаться, пока вы возьмёте нас в кольцо. Зыков бы перестрелял половину ваших людей, пока вы соображали, что к чему. А мы бы просто ушли на машине, пока вы таскали раненых.

Тут я соврал, машина уже никуда бы не поехала. Но надо было выкручиваться. Да и про Зыкова я не врал. Он может. Да и все мои люди могут. Повернулся к старшине, а тот… ну, по его позе было понятно, ещё секунда, и он начнёт стрелять. Я едва заметно покачал головой.

— Опусти оружие, старшина, — приказал я, не повышая голоса. — Бой погубит всех нас. И лишит единственного шанса выбраться отсюда.

Зыков медленно, вопреки своему инстинкту выживания, опустил ствол. Сидоров последовал его примеру, аккуратно положив оружие на капот «Кюбельвагена». Архип лишь отступил на шаг, убрал винтовку за спину и скрестил руки на груди.

Тарасов смотрел на меня долго. Он явно пытался понять, зачем нам сдаваться, если мы вооружены и на машине? Потом он достал из-за пояса ТТ и направил его мне в лицо.

— На колени, — приказал он.

Я не двинулся с места. Спорить было бесполезно, но и вставать на колени перед этим человеком я не собирался. Если он решит стрелять, пусть стреляет, пока я стою. Внутри всё кипело от злости на эту войну, на проклятую лихорадку, но я подавил эмоции. И тут с улицы, из-за больничного двора, донеслись немецкие голоса.

Видимо, немцы пришли в себя после взрыва и начали оцепление квартала. Они рыскали по дворам, выкуривая возможных диверсантов, прочёсывая улицу за улицей.

Время на спор закончилось. Любой лишний звук и они полезли бы через забор во двор, привлечённые нашими голосами.

Тарасов повернулся к воротам, затем, снова посмотрел на меня и о чём-то задумался. Только вот, времени у нас не было на все эти, думы…

Однако, я был уверен, он прекрасно понимал, что если он выстрелит прямо сейчас, то нас услышат и тогда они точно не уйдут. Так что, ситуация немного играла мне на руку. Или дело в удаче? Что-то за последние полчаса, эта удача только и делала, что говна мне подкидывала.

— Забрать у них оружие, — приказал Тарасов, приняв решение. — Увести их всех в подвал. Если кто-то начнёт сопротивляться, режьте, но не стреляйте.

— Хорошо, — я медленно опустил руки. — Давайте, только без агрессии, ага? Мы сами всё отдадим и пойдём тоже сами. Только это, — я кивнул на машину. — Мешки с собой заберём. Да и в кузове, под брезентом, вам подарок — не побрезгуйте.

Тарасов повёл подбородком, и двое его бойцов сдёрнули с «Кюбеля» рвань. Когда из-под брезента показались два MG с коробами и полными лентами, у капитана дёрнулась щека — не удержал. Для группы, что считала патроны поштучно, два пулемёта были не добычей, а спасением. Бойцы подхватили их чуть ли не бережнее, чем своих раненых, и поволокли к лазу. Тяжело, зато тащить было кому — не мне, доходяге, а здоровым бойцам в четыре руки.

Машину — простреленную, с мёртвым движком — оставляли немцам. Всё, что можно было унести, уносили. Оба MG я вёз с самой Высоты, не дал взорвать вместе с «Кюбелем» — и вот теперь они хотя бы не заржавеют без дела. Не мне послужат, так своим.

Один из тарасовцев в промасленном комбезе метнулся к уцелевшему «Хорьху», покопался, отрывая какие-то шланги и что-то вытащил у того из-под капота, деловито резанул шины и пробил бензобак.

Часть бойцов капитана частым гребнем стала собирать трофеи, а несколько кинулись к нам и начали отбирать оружие. Грубовато, но да ладно. Мне главное, чтобы мы забрали вещмешки с едой и лекарствами, остальное пусть тащат, лишь бы с пользой.

Но вот когда тот самый пацан в каске, дёрнулся к моему мешку, в моей голове что-то щёлкнуло. Этот придурок не донесет всё в целостности! Слишком он резкий, слишком обиженный… Поэтому, я положил руку ему на плечо, и жестко, но негромко заявил:

— Это я буду нести, — пацан замер, и что-то прохрипел, поэтому я повернулся к Тарасову. — Товарищ капитан, это медикаменты. Твой боец их попросту разобьёт. Мы сами понесем свои мешки.

Тарасов кивнул, разрешая. Но вот пацанёнку это пришлось не по душе. Он посмотрел на своего командира, получил ещё один кивок и опять сплюнул на землю. Показывая своё раздражение.

— Ладно, — кивнул «каска». — Но только шаг в сторону, — теперь он обращался ко мне, — и я тебе, гадина, печень вырежу!

На этом и порешали.

Уходили быстро. Рота, что должна была вести облаву, полегла тут же, на площади, Тарасов подгадал удар как раз в тот момент, когда немцы построились. Подмога из соседних кварталов ещё только стягивалась на звук, и у нас было несколько минут, пока дым и суматоха прикрывали двор. Бойцы подхватили своих раненых, оттащили с прохода тела и потянулись к больничным задворкам.

Окруженцы провели нас через короткий хозяйственный проход, тянувшийся вдоль кирпичной стены больничного корпуса. Мы шли гуськом, сначала ступая по раскисшей от недавних дождей земле, а затем по широкой дорожке из щебня и битого кирпича, уже не оставляя следов. Я оглянулся — замыкающий щедро посыпал эту тропу табаком из немецких папирос. Проход вывел нас к старым подвальным помещениям, вход в которые скрывался за грудой ржавых бочек и обломками разрушенной бетонной лестницы. Тарасов отодвинул в сторону кусок шифера, открыв низкий, узкий лаз, ведущий в темноту.

— Сюда, — скомандовал он. — Пригибайтесь, а то башку себе снесёте.

Я пригнулся, чтобы не разбить голову о бетонный свод, и шагнул в чрево здания. Воздух здесь был совершенно другим. Если снаружи пахло порохом, гарью и кровью, то здесь был запах затхлой земли, плесени, гнилых тряпок и пота. Дышать было тяжело… очень тяжело. Здесь явно не хватало свежего воздуха.

Убежище Тарасова представляло собой самый обычный подвал: тесная, сырая площадка. Ни какое-то там, организованным подполье, какое я мог видеть в кино, а просто какое-то временное укрытие. В котором, к слову, было просто дохрена людей. На полу, вповалку, лежали раненые на грязных матрасах, подстеленных прямо на утрамбованную землю. Кому-то повезло меньше, они лежали на голом бетоне, накрытые грязными шинелями.

Но, я тут же отметил, что оружие у них было. Хранили они его, правда, дерьмово. Оно было свалено в углу вперемешку с мешками, котелками, пустыми консервными банками и какими-то узлами. Так же, глазами, обнаружил немецкий MG-34 с лентой, замотанной в грязную тряпку. Прошёл ещё пару шагов, и разглядел несколько винтовок Мосина, с десяток трофейных карабинов.

«Любопытно, а что у них с боезапасом?»

Большинство бойцов были ранены или истощены до предела. Кто-то стонал в бреду, выкрикивая бессвязные слова, кто-то молча лежал, уставившись в потолок. Один боец, совсем ещё мальчишка, метался на своём ложе, скидывая с себя шинель. У него была обмотана голова, и бинты почернели от запёкшейся крови.

Тарасов быстро распределил окруженцев по постам. Двоих отправил к лазу, ещё одного к какому-то вентиляционному отверстию в потолке, через которое пробивался тусклый, сероватый свет.

— Оружие этих убрать в дальний угол, — приказал он, кивнув на нас. — Поставить за ними наблюдателя. Если что, резать.

Несколько бойцов, в том числе тот самый одноглазый парень, недовольно загудели.

— Товарищ капитан! Зачем нам пленные? — «одноглазая каска» злобно посмотрел на меня, сжимая автомат. — Давай шлёпнем их прямо сейчас! Они приведут за собой карателей! В форме же!

— Молчать! — рявкнул Тарасов. — Я сам решу, кого шлёпнуть, а кого оставить. Этих немцев не трогать. Я сначала хочу понять, кто передо мной и можно ли использовать их знания.

Спорить с Тарасовым никто не стал. Бойцы отошли, продолжая бросать на нас злобные, настороженные взгляды.

Я стоял, привалившись к стене, и быстро оценивал положение. Тарасов не был стратегом. Он, скорее, отчаянный, волевой командир, который просто держал своих людей вместе, не давая им сдаться, сдохнуть или разбежаться. Боеприпасов у них явно было мало, что уж говорить про медикаменты?

Большая часть людей ранены или истощены и, тут не нужно быть «умом всея Руси», чтобы понять очевидное:

«Если немцы найдут их, три гранаты, и от этого места ничего не останется, как и от людей».

Архип, который всё это время старался держаться возле меня, наклонился к моему уху и прошептал:

— Плохое место, командир, — прошептал он, указывая глазами на Тарасова. — Он тут хоть и собрал всех, но здесь нельзя обороняться. Это… подвальный склад. Выход один — тот лаз, каким нас завели. Был и второй, вон в той стене, да завалило. Ход в соседний корпус обрушился.

— И что, наглухо?

— В том и беда, что нет, — тихо ответил Архип. — Тарасов на этот завал надеется, как на стену. А там не кладка — осыпь да битый кирпич. Разгребёшь руками. Он-то думает, глухо, а по мне — гнилое место.

— Подвальный склад… чего?

— Продовольственный, — сухо ответил старик и отвернулся, продолжил наблюдать.

Я присмотрелся, а затем, принюхался. Запах гнилой картошки и прелого зерна едва пробивался сквозь вонь гноящихся ран, но он был.

Хм, так вот почему этот капитан решил обосноваться здесь. Он, видимо, нашёл это место из-за еды. Они забрались сюда, чтобы не умереть от голода, но еда давно закончилась. А теперь, если учесть сколько здесь раненых и больных, он тупо не может сменить место. Тащить всех на себе — чревато немецкой пулей.

— Ты, за мной, — донесся до меня голос Тарасова. — Слышишь меня?

Я повернулся, заметил его силуэт, обратил внимание на взмах руки, и, оставив за собой Архипа, последовал за капитаном.

Допрос, Тарасов устроил мне в глубине этого подвала, за перегородкой, из каких-то досок. Командир окруженцев сидел на перевёрнутом деревянном ящике, положив на колени ТТ, а я стоял напротив него, привалившись спиной к холодной, влажной кирпичной кладке. Зыков, Сидоров и Архип остались по ту сторону перегородки под наблюдением двух мрачных бойцов с винтовками.

Мне нужно было принять лекарства и сохранить жизнь своей группы, но каждое слово, сказанное Тарасову, могло превратить меня из подозрительного пленного в доказанного врага. Одно неточное слово, одна запинка и он пристрелит меня, а моих людей выбросят в какой-нибудь яме во дворе.

Тарасов долго молчал, разглядывая меня в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на полу. Пламя дрожало, бросая причудливые тени на его лицо. Сверху, сквозь вентиляционную отдушину, глухо доносилось: чужая гортанная речь, лай команд, редкие одиночные выстрелы. Кто-то из бойцов у лаза застыл, вслушиваясь. Облава шла по кварталу, дом за домом. Потом капитан задал первый вопрос:

— Где была взята форма?

— Форму сняли с убитого офицера после боя, как я уже и говорил.

— Почему у группы нет советских документов?

— Документ есть у Зыкова. Мои — в болоте, а Сидоров свои потерял ещё при выходе из окружения, когда прорывался от разбитой роты. Архип не на службе — мы спасли его в одной из деревень, он ветеран первой войны.

Услышанное удивило Тарасова.

— Прохор, — позвал он кого-то.

Через пол минуты показался высоченный рыжий парень, в непонятном кафтане.

— Приведи сюда Зыкова.

Через две минуты старшина стоял рядом со мной. Тарасов велел ему показать документ, тот, разумеется, после моего кивка, показал его, после, я вновь остался наедине с этим капитаном.

— Допустим, документы настоящие, — продолжил он. — Но, откуда ты знаешь немецкий?

Я пожал плечами.

— Учил в школе. Я и порядки их, более-менее знаю. Историю Первой мировой изучал. С тех времён мало что поменялось, те же блокпосты, та же логистика, те же уставы.

— Кто дал тебе право командовать? — Тарасов прищурился.

— С чего вы решили, что я командую?

Он усмехнулся.

— Ты за дурака меня не держи. Я видел, как твои люди слушались тебя у машины. Плюс, не они, а ты в форме унтера. Но, — улыбка ушла с его лица. — Ты слишком молод для командира. И слишком… много знаешь… как мне кажется.

— Моим людям нужен был лидер, и я им стал, — отрезал я. — У них не было выбора, ибо только я понимал, как действовать и как выжить.

Наверху, совсем близко, протопали сапоги — по двору над нами. Тарасов вскинул руку: молчать. Мы замерли, керосинка дрожала, тени застыли. Шаги прошли мимо, стихли где-то в стороне. Капитан выдохнул сквозь зубы, покрутил пистолет в руках.

— Стрелять тут нельзя, сам слышишь, — тихо сказал он. — На выстрел они сбегутся. Так что дёрнешься — просто прирежу. Даже так… ну ладно. Откуда ты достал лекарства? За которые так трясешься?

— В немецком хранилище лекарств, — спокойно ответил я. — Мы заехали на территорию больницы, с задней части. Забрались в старое здание склада, прошли через подвалы ну и, обчистили это местечко.

— Откуда ты знаешь про наши подвалы? Откуда узнал точное место? Тоже из школьных учебников? А⁈

Его подозрения были очевидны. Он думал, что я работаю на немцев. Что я — агент, засланный к окруженцам, чтобы выманить их из укрытия. Или перебежчик, торгующий сведениями.

Я осадил его, повысив голос:

— Капитан, я учил немецкий в школе. И изучал историю Первой мировой. О том, где и что находится, я знаю как местный. Я из Гродно. Меня зовут Станислав Ковальчик, я жил на улице Тельмана, дом семнадцать. Мой дедушка…

— Остановись, — перебил меня Тарасов. — Лекарства. Меня именно это волнует! Мы прошерстили всю больницу, но не нашли аптечного пункта. Но ты, с первой попытки, сразу попал куда нужно. Как⁈

— Удача, — сухо заявил я.

Тарасов молчал, сверля меня взглядом. Он был умным человеком, несмотря на подозрения. Он видел, что я не вру. Но доверие — роскошь, которую он не мог себе позволить.

— Я предлагаю свою помощь, — продолжил я, видя его нерешительность. — У вас есть раненые. У меня есть лекарства. Я могу помочь им, и мы можем сражаться против немцев вместе.

Тарасов опустил взгляд на пистолет, потом снова посмотрел на меня.

— Лекарства, — повторил он. — Показывай.

Когда я достал все из вещмешка, Тарасов посмотрел на содержимое с подозрением.

— И что это?

— Медикаменты, — сказал я. — Вот это, — я достал коробку сульфаниламида, открыл её, достал один пакетик с серо-белым порошком. — Немецкий порошок. От заражения крови, от гнилой раны. Присыпал рану — и нагноение отступает, жар спадает. У них им раненых спасают.

— И чем он поможет?

— Тебе, — я кивнул на капитана. — Снимет всю эту дрянь, с раны, — указал на плечо. — А мне он поможет справиться с моей болячкой. Именно из-за неё мы и рискнули проникнуть в больницу.

— Тогда, — улыбнулся Тарасов. — Лечись, а я посмотрю, что с тобой будет.

Пф. Да легко!

Я разорвал бумагу и высыпал порошок на язык. Он был горьковатым… затем запил его водой из фляги. Первый шаг сделан — но чуда ждать глупо. Порошок не пуля, его так просто не выдернешь: подействует, если подействует, не раньше чем к утру. Осталось одно — продержаться.

Затем я повернулся к Тарасову.

— Как видишь, я не умер, — улыбнулся я. — Тебя лечим? Твою рану, то есть?

— Попробуем.

— Хорошо, снимай рубаху, — приказал я. — Или пусть твои люди помогут.

Тарасов удивлённо посмотрел на меня, но кивнул одному из бойцов, тот помог ему стянуть гимнастёрку. Когда я увидел рану, ну… и сам всё понял. Да, несомненно, рана выглядела скверно, но, пуля прошла навылет. Проблема была именно в воспалённом выходном отверстии. Края раны были красными и с гноем.

— Принесите мне кипяток и чистую ткань, — потребовал я. — Спирт у меня есть.

Боец, помогавший стянуть гимнастёрку не стал подчиняться мне, но после кивка Тарасова, тут же рванул за нужным. Через несколько минут мне принесли закопчённую алюминиевую кружку с кипятком и полосу белой ткани.

— Крепись, — только и сказал я капитану.

После, промыл рану спиртом, отчего капитан Тарасов побледнел и вцепился в ящик, на котором он сидел. Затем обсушил края и засыпал рану сульфаниламидом. Порошок покрыл воспалённую ткань белой плёнкой. Я забинтовал плечо чистой тканью.

— Доза на сегодня, — сказал я, убирая коробку. — Завтра повторим. Если переживёшь ночь, будешь жить.

Свой порошок я принял ещё раньше — но легче не становилось, да и не станет к утру, я знал это лучше всех. Между мной и ямой во дворе теперь стояли одна коробка немецких пакетиков да одна долгая ночь.

Но додумать эту мысль я не успел. За той самой заваленной стеной, в глубине, глухо, но ясно заскрежетало железо. Удар. Ещё удар. Кирка или лом били по камню — мерно, деловито, без всякой опаски. Кто-то там разбирал завал.

Я перевёл взгляд на Архипа. Тот уже вжался в стену у осыпи и вслушивался, а лицо у него было такое, будто он всё понял раньше меня.

Из-за стены долетели голоса. Немецкие. Ленивые, будничные — так переговариваются не охотники на след, а работяги, которым велели таскать груз.

— … сюда носи, тут сухо… ящики в угол, снаряды к стене…

Склад. Они разбирали завал не ради нас. Им просто понадобился сухой подвал под боеприпасы — и они долбили ту самую стену, которую Тарасов считал замурованной.

Капитан услышал это тоже. Медленно, здоровой рукой, он лёг ладонью на пистолет — и побледнел. Не от страха. От того, что понял: место, в которое он загнал людей, только что перестало быть тупиком и стало пороховым погребом. Бойцы вжались в стены, кто-то зажал раненому рот.

С той стороны посыпалась труха. Сквозь щель в осыпи пробился тонкий, пыльный луч чужого фонаря и лёг на бетон в паре шагов от нас.

— Вот чёрт!..

Завтра выходной!