Слова Архипа всё ещё никак не могли выйти из моей головы, ибо я ничего не видел. Точнее, не мог понять, что происходит. Я стоял у окна, вцепившись пальцами в грубый подоконник, и смотрел на площадь через узкую щель между досками. Казалось бы, всё на улице было нормальным, но… именно «казалось».

Лихорадка — да-да-да, эта самая сраная лихорадка — просто выматывала меня! В глазах двоилось, сознание будто уже отключалось, и вот-вот глаза сами закроются.

«Давай, соберись, Сеня!»

Я сделал то, что никто из присутствующих не ожидал от меня. Со всей силы бабахнул себя пощёчиной. Моментально взбодрился, к слову…

— Командир, ты чего это… — послышался голос Сидорова.

— Ничего, — хрипло ответил я и продолжил смотреть. И было на что, как оказалось.

Немцы действительно собирались что-то делать. Офицер, тот самый, что мельком глянул на нас, когда мы подъезжали, яростно жестикулировал и что-то кричал выстроившимся в линию солдатам.

«Хм, построение? Собираются куда-то?»

Офицер в это время начал ходить из стороны в сторону с руками за спиной. Говорил он в этот момент или нет, я не видел. Но когда он остановился и указал рукой на больницу, у меня будто что-то сработало. То ли чутьё, то ли… А что ещё может в такой ситуации сработать?

— Это… — только начал я, как всё само собой и получилось.

Чуйка, да, это именно она и была! Через полминуты из больницы начали выводить людей. Стариков, детей, калек… их толкали прикладами к центру площади. И что должно было случиться дальше, я прекрасно понимал. Либо расстрел, либо…

А что ещё могло быть в этой ситуации?

— Расстрелять хотят? — спросил Архип, не оборачиваясь. — Сволочи… ненавижу!

— Или нас заметили? — послышался Сидоров. — Командир, а если мы вынесли аптеку и…

— Они бы не успели обнаружить, — перебил его я. — Когда мы пришли сюда, Архип сказал, что там уже что-то происходило. Так что нет, это не из-за нас.

И тут мимо нашей постройки прошли двое немецких солдат. Да так близко, что я и среагировать не успел. Неожиданно как-то…

— … всех из соседних дворов… к стенке… — донеслись до меня обрывки речи солдат.

Они подошли к нашей машине, что-то посмотрели в ней, и направились на площадь.

— Нет, они не по нашу душу, — пробормотал я, не веря своей удаче. — Немцы просто решили свести счёты с мирным населением.

Никто ничего не сказал, но это не меняло ситуацию. Легче от того, что нас не заметили, не становилось. Ведь перед глазами сейчас начнётся полный ужас. Но важнее было другое: именно слова солдат заставили меня задуматься.

Если они сейчас начнут перекрывать кварталы — хрен знает зачем, — то… они наткнутся на нас рано или поздно. Придут другие немцы, сопоставят сломанный замок на воротах и брошенную машину. Найдут здесь нас…

Да короче, никакие документы убитого лейтенанта меня не спасут. Нас прибьют прямо здесь, а тела сбросят в общую кучу, туда, к мирным.

Надо уходить, пока немцы не перекрыли все выходы. Оставаться — самоубийство.

— Солдаты, которые прошли мимо нас, — начал я. — Сказали, что квартал будут оцеплять. Нам нужно сваливать, как можно быстрее.

— А люди… — начал было Зыков, но и сам нашёл «выход». — Мы ведь там ничего не сделаем?

— К сожалению, — горько ответил я. — Всё, к машине, и сваливаем, пока не перекрыли!

Когда я вскочил, то заметил, как Зыков и Сидоров почему-то переглянулись. Словно засомневались в правильности моего приказа. А может, дело было в той самой пощёчине, которую я дал себе, чтобы взбодриться. И сейчас они пытались понять, насколько я дееспособен.

— Мне повторить? — уже более грозно спросил я. — В машину, бегом!

На моё счастье, спорить никто не стал. Бойцы уяснили, что в любом моём состоянии спорить со мной бесполезно. Я командир и точка.

Мы выскочили во двор. Гена кинулся к «Кюбельвагену», рывком открыв дверь и прыгнул на водительское сиденье. Зыков запрыгнул на заднее сиденье, держа в руках винтовку, Архип занял место рядом с ним. Я ввалился на пассажирское сиденье, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Опять! Вещмешок с лекарствами, ради которого мы рисковали жизнями, я положил себе на колени. Было страшно ставить его на пол: если придётся прорываться и трясти машину, все лекарства разобьются…

«Чёрт, надо было просто тряпья найти где-нибудь, да всё обернуть, чтобы не разбилось!»

Почему самые нормальные идеи приходят так поздно?

Гена вставил ключ, повернул. Стартер натужно завыл, захлёбываясь. Один раз. Второй. Мотор чихнул, рыкнул и наконец заурчал, передавая вибрацию на раму. В тот самый момент, когда двигатель только начал набирать обороты, на площади что-то громыхнуло. До нас донеслась вспышка и ударная волна.

Что это было? Я хрен его знает… Но бабахнуло знатно.

Я инстинктивно втянул голову в плечи, а когда поднял голову и повернулся на шум, увидел, как один из «Хорьхов» на площади горит. Тяжёлый штабной кузов разорвало изнутри. Детали, искорёженный металл, солдаты… разлетелись в стороны.

— Это что же такое… — только успел сказать Архип, как началась стрельба.

Гена задним ходом выбил воротину, машина скатилась в узкий проулок и едва не завязла в каком-то приямке. Двор был глухим мешком: одни ворота, один выезд — и тот через проулок упирался в площадь. Но Гена с перепугу вывернул не туда — вглубь, к тупику.

— Сидоров, твою мать! — заорал я по-русски. — Куда⁈ Разворачивай, там глухо!

Гена вдавил тормоз, крутанул руль. Машину занесло, и мы погнали обратно. Другого пути из этой дыры, кроме как на ту самую площадь, не было. Мы вылетели прямо к бою.

В поле нашего зрения попал немецкий офицер, который только что орал на солдат, выстраивая их для облавы. Он вдруг дёрнулся всем телом: его спина выгнулась, фуражка слетела с головы, и он плашмя рухнул на брусчатку.

Гена дёрнул головой, пытаясь понять, что происходит. В этот момент по нашему автомобилю прошлась очередь, после чего двигатель машины затарахтел.

— Не едет! — ефрейтор жал на педали, но было бесполезно. — Стас, она не едет!

Жаль, очень жаль. Видимо, после встречи с солдатами, которые прошли мимо нас, удача от меня отвернулась. В тот же миг, из окон и подвалов, из всех щелей, словно черти из табакерки, посыпались люди. Люди без формы! Ватники, залатанные пальто, кепки, треухи. Они стреляли по растерянным немцам, бросали гранаты, орали что-то нечленораздельное. Это было внезапно, яростно, и для нас, носителей формы врага… смертельно опасно.

Немцы, уцелевшие после взрыва, на секунду замерли, ошеломлённые, но вскоре взяли себя в руки. Это были солдаты, уже повоевавшие. Поэтому немцы быстро пришли в себя и открыли ответный огонь из-за уцелевшего «Хорьха», из-за мешков с песком. За мешками затрещал пулемёт, и первой очередью пулемётчик срубил трёх диверсантов.

Следом один из нападавших — мужик в длинном пальто, стрелявший с крыши сарая, — вдруг выгнулся дугой. Пуля нашла его. Он выронил винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул вниз, ударившись о мостовую.

Я смотрел на этот хаос, и в голове у меня билась одна-единственная мысль: если мы сейчас просто встанем в сторонке, нам крышка. Обе стороны нас уничтожат. Немцы, если увидят, что мы не стреляем, решат, что мы дезертиры или предатели, и перестреляют без суда. А эти, в гражданке, примут нас за врагов. Наша немецкая форма стала для нас смертным приговором.

Нужно было действовать. Иначе мы бы умерли на этом больничном дворе. А я так и не успел бы принять лекарства, ради которых я вообще поплёлся на эту авантюру.

Чтобы сейчас выжить, хотя бы получить шанс на выживание, нужно было стрелять по врагу. Чтобы это видели диверсанты, чтобы нам дали возможность выговориться и попытаться защитить себя от пули своих же. Они должны были понять, что мы русские.

— К оружию! — заорал я что было сил, хотя голос сорвался на хрип. — Стреляем по фрицам! Хреначим уродов в спину!

Бойцы среагировали мгновенно. Никаких вопросов, никаких сомнений. Зыков вскинул трофейный маузер и тут же снял пулемётчика у мешков. Архип стрелял реже, но по нужным «людям». Сидоров, выбравшись из машины, косил короткими очередями из MP-40 по солдатам, пытавшимся перебежать к больничке, где лежали мирные люди.

Я тоже вскинул пистолет. Дистанция — плёвая. Немецкий фельдфебель, пригибаясь, бежал к брошенному пулемёту у мешков. Выстрел. Пистолет дёрнулся в руке. Фельдфебель ткнулся лицом в брусчатку, не добежав пары шагов.

И тут меня осенило, что это было. Диверсия. И в некотором роде это спасало нас. Видимо, застрявшие в городе бойцы-окруженцы вместе с местными узнали, что сегодня будут сгонять и стрелять мирных. Не знаю, как, но они подвели заряд под штабную машину и всем скопом ударили по этой роте, чтобы отбить людей. Грамотно сработали.

* * *

Капитан Тарасов лежал за мешками с песком на чердаке больничной котельной. Воздух здесь был спёртым, пах старой золой и железом. В руках он держал трофейную немецкую снайперскую винтовку, «Маузер 98k» с оптикой.

Его группа только что подорвала первый «Хорьх». Заряд под днище они подвели ещё ночью, а провод протянули к чердаку. Они ждали, пока машину запустят и вокруг соберётся побольше солдат, чтобы ударить наверняка. И дождались: замкнули сами, в нужный миг. После взрыва снайпер его группы Валентин снял офицера. И всё… началась бойня.

Тарасов прильнул к окуляру. Квадрат площади, застроенный немецкими солдатами, превратился в самый настоящий ад, потому что его ребята били отовсюду. Но второй «Хорьх» уцелел: второй заряд не сработал — то ли провод перебило, то ли замыкатель отказал…

Самым хреновым было то, что немцы, несмотря на потерю своего офицера, всё-таки опомнились и начали организовывать оборону.

Нужно было подавить их пулемёт, пока они не скосили всех бойцов Тарасова! Но как только капитан подумал об этом, кто-то убил пулемётчика.

«Молодцы», — пронеслось в его голове.

Капитан навёл прицел на немецкого фельдфебеля, который, потеряв стрелка на огневой точке, бежал к пулемёту. Палец лёг на спуск… ему нужно было опередить немца.

В этот момент в поле зрения оптики попался «Кюбельваген». Капитан перевёл ствол на пассажирское сиденье и увидел немецкого лейтенанта.

«Сейчас, сука, — подумал Тарасов, — сейчас ты получишь».

Но в этот момент лейтенант вскинул пистолет. Тарасов ждал, что немец будет стрелять по его людям, по окнам, по чердакам. Он уже мысленно примерялся, куда его пуля войдёт в лейтенантский висок.

Но лейтенант выстрелил не в окно. Он выстрелил в спину бежавшего фельдфебеля. Тот кувыркнулся вперёд, так и не добежав до пулемёта.

Тарасов замер. Ствол винтовки чуть опустился.

Лейтенант в машине выстрелил ещё раз, в другого немца, пытавшегося спрятаться за колесом. А с заднего сиденья «Кюбельвагена» начали стрелять другие немцы, из винтовок и автоматов! Но не по бойцам Тарасова, а по немецким спинам.

Капитан в недоумении уставился в окуляр… дело было нечистое. Где это видано, чтобы немцы стреляли в немцев. Он ещё раз посмотрел на человека с пистолетом в руке.

«Форма — немецкая, лейтенантские погоны, машина вермахта…»

В его голове не укладывалось, почему они стреляют в спины солдатам, которые обороняются от группы Тарасова.

Он перевёл оптику, осматривая салон машины. Мужчина на заднем сиденье бил из маузера — часто и зло, словно мстил за всю свою жизнь. Старик с карабином бил экономно, целясь в головы. Они методично расстреливали врага, прикрывая огнём людей Тарасова.

— Капитан! — донёсся снизу голос Лёхи. — Там «Кюбель»! Давай шлёпнем их, пока не уехали!

Тарасов откинулся от прицела. Отодвинул винтовку.

— Не трогать «Кюбель»! — заорал он вниз так, что эхо прокатилось по чердаку. — Не стрелять по машине! Этих немцев брать живыми!

* * *

Бой, как говорится, закончился так же быстро, как и начался. Последнего немца я убил ножом. Этот солдат кинулся в нашу сторону, думая, что мы спасём. Он не видел, что мы убивали его друзей, людей… ну и всё в том же духе. Сидоров в этот момент доложил, что перезаряжает оружие, а Архип в это время добивал кого-то возле больницы. Оберегал мирных жителей.

— Этот мой, — просипел я, убрав пистолет и достав нож.

— Господин лейтенант… — только и успел прокричать немец, подбегая ко мне, когда я всадил нож ему под челюсть.

Только вот после этого «жеста» ноги отказались меня держать. Всё, крышка.

Колени сами собой согнулись, и я рухнул на мостовую, чувствуя горячую брусчатку. Жар стал просто нереалистичным. Было ощущение, что внутри меня поселилась какая-то маленькая дрянь, и эта дрянь только что пробралась из глотки куда-то в голову. Мало того, эта маленькая дрянь начала бить ногами в черепушку, чтобы выбраться наружу.

— Командир… — Зыков подскочил ко мне и помог подняться. — Ты чего это… нам бы…

— Парни, всё, мне конец, — прохрипел я, понимая, что ноги не держат. — В моей голове маленькая…

Как только я хотел сказать слово «дрянь», вокруг засуетились люди. Я замолк, оборвав себя на полуслове и попытался сфокусироваться на происходящем.

«Да какой тут… всё? — я смотрел на людей вокруг. — Мне бы своих спасти… прямо сейчас!»

Из переулков, из подвалов, из-за заборов начали выходить люди. Те самые, в гражданке, что минуту назад косили немцев. И для нас они были страшнее немцев.

Люди Тарасова приближались к нашему «Кюбельвагену» полукругом, держа нас на прицеле, но никто не стрелял, что было страннее всего. Неужели кто-то из командования заметил, что мы стреляли по немцам?

Повезло, что кто-то наверху разглядел. Больше рассчитывать было не на что.

Только вот была и другая сторона монеты. Был шанс, что нас хотели взять живьём, чтобы пытать и допрашивать. Но даже в этом случае у нас есть возможность выговориться и убедить их, что мы тоже русские.

Зыков и Сидоров напряглись. Они стояли у машины, опустив оружие, но не поднимая рук. Архип вообще потянул руку за спину, к пистолету.

Один из бойцов вышел вперёд. Молодой парень, лет двадцати. Самый чумазый из всех. Лицо было покрыто грязью и сажей, но на левой щеке белел старый шрам, а правый глаз застилало бельмо, делая его взгляд пугающим и неестественным. На его голове сидела немецкая каска, явно снятая с убитого, а в руках он держал трофейный МР-40.

Он злобно сплюнул на мостовую, растёр сапогом слюну и заорал на всю площадь, не оборачиваясь, обращаясь к кому-то за спиной:

— Товарищ капитан! Да какого хрена⁈ Давай шлёпнем этих гадов прямо в ихней колымаге! По мордам же видно, что немцы! Чего их жалеть⁈

Он нервно передёрнул плечами и направил ствол прямо в мою грудь:

— Что, морда ты сраная? Страшно, когда в тебя целятся? Вот и моей маме…

Парень дрожал от адреналина и ненависти. В его глазах я был фашистом. Тем самым, который, ну, судя по его словам, убил его маму. И он, разумеется, хотел крови.

Зыков и Сидоров начали медленно поднимать своё оружие.

— Зыков, Сидоров, — прохрипел я достаточно громко. — Опустите оружие.

Русская речь заставила парня замереть. Точнее, он удивился. Глаза у него округлились, выражение лица сменилось… а я смотрел в его единственный здоровый глаз. Понимая, что так продолжаться не может, я заставил себя отлепиться от капота и, медленно, не делая резких движений, поднял правую руку. Я сбросил на брусчатку «Вальтер», показывая, что я не угроза.

Собрал в кулак остатки сил, чтобы голос не дрогнул, и сказал одно слово:

— Свои.