«Кюбельваген» ехал по разбитой брусчатке. Казалось бы, всё прошло хорошо, но на душе всё равно скребли кошки. Ибо Гродно предстал перед нами не городом, а тем, что от него осталось.

Всё вокруг было в хаосе. Где-то, конечно, были целые здания, но по большей части всё лежало в обломках и мусоре. Кое-где, под присмотром автоматчиков, пленные красноармейцы разбирали завалы — оттаскивали битый кирпич, грузили на подводы обгоревшие балки. Работали молча, не поднимая глаз.

В воздухе висел запах гари, по обочинам валялись обломки повозок, перевёрнутые велосипеды, разбитые ящики. Кое-где на стенах домов виднелись следы от пуль, а на углах, там, где ещё недавно висели афиши, теперь были приказы комендатуры. Мы даже остановились около одного из «приказов», чтобы я лично убедился в том, что город окончательно оккупирован немцами.

— Город весь под немцами, а где немцы — там и лекарства. Не в поле же им раненых латать — наверняка развернули тут свой госпиталь. — Нужно его найти, — подытожил я Гене.

— Уверен?

Я лишь коротко кивнул, и мы двинулись дальше.

Два дня. От силы три. Столько отмерила мне эта дрянь в лёгких, если я не найду порошки. И добрую половину этого срока я уже спалил — на дорогу, на болота. Каждый час в этом городе — час, который у меня отнимают. Я поймал себя на том, что считаю их, как патроны в пустеющем магазине.

Когда мы проезжали мимо группы немецких солдат, те, завидев офицерскую форму, тут же вытягивались по стойке «смирно». Каждый вскидывал ладонь к козырьку, приветствуя офицера.

Я отвечал коротким небрежным кивком, ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, но и не показаться слишком дружелюбным. Для них я был уставшим, раздражённым лейтенантом, который видел слишком много смертей и не желал тратить слова на рядовых.

Местные, впрочем, на эти церемонии не обращали внимания, но меня ненавидели всей душой. Старик у разрушенного забора даже не попытался отвести глаза, смотрел прямо на моё лицо, будто пытался запомнить его и проклясть. А мальчишка лет десяти, стоявший рядом с матерью, вдруг резко дёрнул её за рукав и прошептал что-то, указывая на машину. Женщина тут же зажала ему рот ладонью и потащила прочь, в тень двора. От греха подальше.

Машину тряхнуло на выбоине посреди разбитой мостовой, сиденье подо мной дрогнуло, и этот мелкий толчок отдался в висках тупой, давящей болью. Я прикрыл глаза на долю секунды, но тут же открыл их снова. Мне нельзя было спать, да и расслабляться тоже. Я должен был всё это увидеть, контролировать каждый шаг…

«Как же херово, а…»

Гена вёл машину уверенно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он держался в потоке других немецких транспортов, которые здесь были. Не обгонял, слава богу, но и не стопорился.

Я видел, как его потряхивало иногда, он, как и все мы, был просто на пределе. Если кто-то захочет с нами пообщаться — всей конспирации конец. Да и нам тоже.

Чем глубже мы въезжали в город, тем заметнее становилось, как преобразилось всё вокруг. По тротуарам шагали немецкие патрули, по дорогам хреначили грузовики с солдатами в кузове. Тут, даже, висели вывески на немецком языке, вперемешку с польским и русскими названиями. Жизнь здесь, разумеется, была, но это была жизнь под прицелом.

Вскоре, мы миновали костёл. Его шпиль был цел, но витражи выбиты, а стены закопчены. У входа стоял немецкий грузовик, и солдаты в замасленных рабочих кителях, без ремней, таскали внутрь ящики.

«Чё там? Склад? Гарнизонный пункт?»

На одном из перекрёстков нас остановил военный полицейский и это было проблемой… Полицейские — они дотошные, они проверяют каждый документ под лупой, они задают вопросы.

— Стоять! — он поднял жезл.

Гена плавно затормозил, и напрягся ещё сильнее.

— Выдохни, — прошептал я. — Сейчас всех нас спалишь!

Полицейский подошёл к машине, заглянул в кабину, затем начал рассматривать моё лицо. Впрочем, на мне он долго не задерживался, больше рассматривал остальных.

«Ну же, говнюк, пропусти нас. Не видишь, всё зер гуд?»

— Господин лейтенант, куда направляетесь? — спросил он и тут же протянул руку: — Путевой лист.

Листа у меня, ясное дело, не было. Секунду я держал паузу, потом медленно, очень медленно повернул к нему голову — тяжело, зло, как смотрят на муху.

— В Гродно, в комендатуру, — процедил я на немецком сквозь зубы. — Лист сгорел вместе с водителем и повозкой под Высотой. Хочешь доложить — докладывай, я подожду. Как тебя записать?

Полицейский моргнул. Связываться с раздражённым офицером, да ещё с потерями за спиной, желающих не находилось.

— Проезжайте, господин лейтенант.

Гена включил передачу, и машина плавно тронулась. Я не оглядывался на полицейского. Нельзя было показывать облегчение. Когда мы отъехали на пару сотен метров, Зыков тихо произнёс:

— Пронесло.

Я не ответил. Ибо его это «пронесло», было ровным счётом до следующего столба, патруля, или до следующего взгляда, который задержится на секунду дольше чем нужно.

Мы двигались дальше. Улицы стали уже, дома ниже, приземистее. Это уже был не центр, а окраина, переходящая в частный сектор. Здесь разрушений было меньше, но грязи больше.

Местные попадались реже, чем в «центре». Но даже они смотрели на меня как на говно: женщина с ведром у колонки, старик, тащивший на спине мешок. Все они поглядывали на нашу машину с одним и тем же выражением лица, которое нельзя было перепутать с чем-либо.

Для них я был врагом, и, если бы не патрули, которых здесь было достаточно много, в меня бы явно попытались чем-то запульнуть.

В общем, мой маскарад хорошо работал не только на немцев, но и местные не могли знать, кто я такой на самом деле. И что было не менее хреновым, каждый встречный мог оказаться связным, партизаном, подпольщиком. И для них мы были не спасающейся группой, а вражеским патрулём.

Этот парадокс сводил с ума. Помощь могла быть рядом, в каждом доме, в каждом подвале, за каждым забором, где мы могли бы отсидеться, но она никак не смогла к нам пробиться сквозь этот проклятый чужой китель с офицерскими погонами.

Я поймал взгляд Зыкова в зеркале заднего вида. Он едва заметно качнул головой, будто спрашивая:

«Как ты?»

Но я на это ничего не ответил. Подавил в себе кашель, и просипел, обращаясь к Гене:

— В больницу мне надо… что-то совсем накрывает.

Тот кивнул:

— Я вижу, командир. Там, дальше, — тихо продолжил он, — будет больница. Я тут по весне стоял, с ротой, раненого возил на перевязку — дорогу помню. Только вот… вдруг там немцы?

— Не переживай, разберёмся. Главное — лекарства.

Как только дорога пошла чуть вверх, мы поднялись в горку, как перед нами открылась небольшая площадь. На ней стояли два «Хорьха», рядом кучковались солдаты. Гена тихо матюгнулся, на что мне пришлось шикнуть, мол, тишина.

Наше появление, впрочем, никого не волновало. Солдаты спокойно себе бездельничали. Кто-то курил, кто-то переговаривался, а кто-то просто стоял и пялился перед собой. И, в целом, всё складывалось так, как нужно, пока из дверей больницы не вышел немецкий офицер.

«Твою же-ж…»

Офицера сопровождали трое солдат, державшихся чуть позади и сбоку. Офицер что-то резко бросил одному из курящих, и тот тут же затушил сигарету каблуком. Затем, то ли лейтенант, то ли… хрен его разберешь с такой дистанции, повернул голову в нашу сторону.

Тут у меня сердце в пятки провалилось. Я только было хотел приказать Гене разворачиваться, как осёкся. В целом, а нахрена?

Но Гена не выдержал. Костяшки на руле у него побелели, кадык дёрнулся — и он сам сделал «ход». Медленно опустил педаль газа, положил ладонь на рычаг передачи. В этом вот жесте, я плюс-минус понял, что он собирался сделать. Он хотел плавно остановиться, и развернуться… тем самым — подставив нас под удар и внимание.

Я видел, что кроме офицера, на нас пялились и кто-то из солдат. Но они были спокойны, как мне казалось. Никто не кричал, не вскидывал оружие, ничего… для них мы были обычными людьми, своими. И если бы я дал возможность Гене выполнить свой манёвр, нам бы…

— Прекрати, — прошептал я Гене. — Едем дальше! Не нужно разворачиваться! Мы этим только больше внимания привлечем!

Гена стиснул зубы, но послушался. Машина снова медленно покатилась вперёд, к площади. Я сидел неподвижно, пытаясь бороться с кашлем, левая рука лежала на колене, правая — у живота, рядом с кобурой «Вальтера» на левом боку. Не хватало только схватиться за пистолет на нервах… это выдаст с головой. Немецкий офицер не нервничает. Немецкий офицер едет по своим делам.

Мы приближались к «Хорьхам»… до переднего оставалось метров десять… затем, пять…

Вскоре пара солдат у машин обернулась на нас, и заметив офицера, на пару мгновений замерли по стойке «смирно». Я ответил тем же небрежным кивком. Офицер, занятый разговором с подчинённым, даже не обернулся.

«Кюбельваген» миновал площадь, проехал мимо больничного крыльца и выскочил на прямую улицу за ней. Я медленно разжал пальцы, которые сами собой вцепились в край сиденья.

— Чуть не спалились, — буркнул Зыков.

— Ищем въезд во двор, — скомандовал я. — Где-то здесь должен быть чёрный ход, подсобки. Гена, крути влево, вдоль забора.

Можно было бы, конечно, подкатить прямо к крыльцу. Лейтенант, больной, с передовой — кто офицеру откажет? Вот только у входа — писарь, журнал, вопросы: какая часть, откуда следуете, где раненые. И моя третья фраза, на которой акцент вылезет наружу. Живого «Юргенса» впишут в бумаги, а мёртвого, поди, уже ищут по сводкам. Нет. Внутрь мы гостями не пойдём. Возьмём то, за чем пришли, и тихо уйдём.

Мы обогнули больничный комплекс. Увидели высокий забор, а за ним стояли кирпичные корпуса и какие-то старые постройки. Где-то там, внутри, должны быть лекарства…

А если там ещё будут врачи… хотя, откуда им там взяться? Немцы явно вывели всех «полезных» людей, для себя.

Гена свернул в узкий проулок. Здесь было тише, безлюднее. Дома стояли вплотную к больничному забору, образуя узкий коридор. Стены были исписаны немецкими лозунгами и маркировкой: «Lazarett», «Verwundetensammelstelle» — госпиталь, сборный пункт раненых и это было мне на руку!

— Вот, — Гена ткнул пальцем вперёд. — Заезд…

Я проследил за его жестом. Перед нами были кованые ворота, с ржавой цепью и амбарным замком. За ними заросший двор, куча досок, бочки и дверь в одноэтажную пристройку с надписью на русском: «Склад».

— Замок, — тихо сказал я. — Только без шума.

Зыков спрыгнул, выдернул из-под сиденья монтировку из шофёрского ящика. Поддел дужку, навалился всем телом — старый амбарный замок хрустнул почти беззвучно. Гена вкатил «Кюбельваген» во двор на холостых, Архип притворил за нами створки и накинул цепь обратно — так, чтобы издали всё выглядело нетронутым.

— Машину под навес, — приказал я. — Забросать чем-нибудь. В ней еда и оба пулемёта — без этого мы никто.

Гена закатил «Кюбельваген» под дощатый навес у стены, набросал сверху рвань и старый брезент, что валялся во дворе. Издали — куча хлама, а не машина. Только после этого мы нырнули в пристройку. Дверь оказалась не заперта — ввалились внутрь, закрыли за собой.

— Привал, — прохрипел я, сползая по стене на пол. — Минут двадцать. Потом… потом решим, как пройти в главный корпус.

Гена запер дверь изнутри на засов, прижал к ней пустую бочку. Архип занял позицию у окна. Он чуть отодвинул доску, закрывавшую проём, и, цокая, пялился в щель. Сидоров сел у другой стены, положив винтовку на колени.

А я… я просто сидел на полу и пытался не отключиться. Голова раскалывалась, лица товарищей плыли и двоились. Зыков что-то говорил, но звук доходил, как из-под воды: вроде обращаются ко мне, а слов не собрать.

— Командир… командир, ты меня слышишь? — Зыков тряс меня за плечо. — Стас! Ты живой?

— Живой, — прохрипел я. — Не ори. Дай… дай минуту.

Я привалился головой к холодной стене. Камень приятно холодил затылок. На минуту стало чуть легче.

— Нужно в главный корпус, — повторил я. — Там, должна быть аптека… хоть что-то…

— И как мы туда попадём? — Сидоров кивнул в сторону двери. — Там, на площади куча народу: офицер этот сраный, солдаты, как мы туда…

— Подземным ходом, — сказал я, не открывая глаз. — Я говорил, тебе, Ген, по-моему… или не говорил?

— Ты про что⁈

— Что раз немцы взяли город, то в больницах они сделали свои военные госпитали. Вон, было же видно, что на стенах написано.

— На стенах?

Я задумался, и хотел было, ударить себя по лбу, но не рискнул. Бойцы же ни черта на немецком не понимают.

— Короче, здесь, в больнице, должны быть склады с лекарствами, и, скорее всего, с едой.

— И что дальше? — спросил Зыков. — Нам в главный корпус не пройти!

— А вот тут ты ошибаешься, старшина, — усмехнулся я. — Видал маркировку на заборе? «Lazarett», «Verwundetensammelstelle». Госпиталь, сборный пункт. Значит, всё снабжение они стащили сюда, в один кулак. А корпуса эти — царской ещё кладки. В таких котельная, прачечная, покойницкая — всё внизу, и всё связано ходами. Не от большого ума — иначе зимой уголь по корпусам не растащить.

— Откуда ты знаешь? — спросил Архип, не оборачиваясь от окна.

— Строил бы такое — сделал бы так же, — отрезал я. — Ищите люк в полу или пролом в стене. Должен быть.

Бойцы начали обшаривать пристройку. Это было небольшое помещение — метров пятнадцать на десять, с бетонными стенами и земляным полом. В углу: старые носилки, без матраса, с провалившейся сеткой. У стены: металлические шкафы, вычищенные… в общем, была только пустота, да паутина.

— Здесь ничего нет! — Зыков сплюнул. — Стас, ты ошибся!

— Значит, плохо ищете, — огрызнулся я, заставляя себя подняться. — Такие корпуса всегда связаны понизу. Должен быть проход.

Гена, молча ходивший вдоль стен, вдруг остановился у противоположного угла. Там, за старой деревянной полкой, пристроенной к стене, виднелась щель.

— Сюда, — позвал он. — Здесь…

Он отодвинул полку. За ней был проём, заложенный кирпичом наполовину. Верхняя часть кладки обрушилась, открыв проход в темноту.

— Есть, — я кивнул. — Идём.

— Стас, — Зыков положил руку мне на грудь, останавливая. — Ты идти не можешь. Ты еле на ногах стоишь. Давай я…

— Нет, — я отодвинул его руку. — Я иду первым. Если немцы нашли подвалы и ходят там, то я — легитимный офицер. Если там свои… ну, тогда разберёмся. А если там вообще никого — нужен я, чтобы разобраться, где аптека. Я один из нас читаю по-немецки. Ждите здесь. Гена, за мной. Остальные — прикрываете вход. И дайте мне вещмешок.

Зыков хотел возразить, но передумал. Только сунул мне в руку фонарь и достал пустой мешок.

— Если через десять минут не вернёшься, — сказал он, — идём на шум.

Я кивнул и шагнул в проём, за ним была лестница с истёртыми ступенями, ведущая вниз. Воздух здесь был прохладнее, пахло землёй и плесенью. Я включил фонарь, и его тусклый луч выхватил из темноты сводчатый коридор, уходивший куда-то вглубь, под больницу. Стены были из старой, местами осыпавшейся, кирпичной кладки… воняло тут, конечно… даже не сыростью, а каким-то тухляком. Аж блевать хотелось. Плюс ко всему, под ногами были лужи, какие-то обломки и куча мусора.

Мы двинулись вперёд, и вскоре коридор разветвлялся — налево и направо. Я посветил фонарём. На стене слева, у самого свода, — стрелка, наспех мазнутая белой краской, и рядом короткое немецкое слово. «Kohle». Уголь. Больше — ничего.

Как будто бы хоть какой-то ориентир. Или, наоборот, ловушка?

— Куда двигаем? — спросил Гена.

— Направо, — решил я.

Первый же поворот направо уткнулся в завал: свод обрушился, кирпич и балки перегородили ход по грудь. Тупик. Мы потеряли минут пять, пока сунулись обратно и нашли обход — низкую дверь, за которой начиналась лестница вверх. Пять минут, которых у меня не было.

Прошли пару коридоров, поднялись, толкнули ещё одну дверку… вышли в какой-то корпус, и тут до меня донеслись голоса. Немецкая речь.

«Сука».

Я вдавил кнопку фонаря — темнота упала разом, глухая, как мешок на голове. Прижался к холодному кирпичу. Гена замер за спиной — я слышал, как он дышит мне в затылок, часто и неровно. Где-то капало с потолка, и каждая капля била по бетону, как выстрел. Шаги. Двое. Сапоги прошли за стеной, в метре от нас, не больше. Голоса плыли рядом, чужие, спокойные — и медленно, невыносимо медленно поползли дальше, пока не стихли совсем.

Выдохнул я только тогда. Понял, что всё это время не дышал.

Мы выждали минуту и двинулись дальше. Прошли пару коридоров и, даже навскидку, я не мог сказать, в каком мы корпусе. Но, наконец, ещё один коридор вывел нас к приоткрытой двери. За ней было просторное помещение с полками от пола до потолка. Прислушавшись и решив, что внутри никого нет, я направил луч фонаря внутрь и не поверил своим глазам. Банки, коробки, бутылки. Этикетки на немецком, латинском, русском. Всё было аккуратно расставлено, рассортировано. Немцы любили порядок.

— Жди здесь, — шепнул я Гене. — Стоишь на стрёме. Если кто-то идёт — стучи в стену дважды.

Он кивнул и встал у двери, выглянув в коридор.

Я вошёл в аптеку… Глаза слезились от жара, и мне приходилось близко подносить флаконы к лицу, чтобы прочитать надписи.

«Sulfonamid» — сульфаниламид. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на остальном. Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы — ни у них, ни у нас, это я знал точно. А вот эта серо-белая дрянь в картонной коробке — то самое, что стоит между мной и ямой.

«Беру. Всё, что есть. Целую коробку — и вторую, если найду».

«Morphin» — Морфин.

«Беру».

«Chloramin» — Хлорамин.

«Не то, но пригодится».

«Verbandstoff» — перевязочные материалы.

«Беру».

«Ethanol» — Этанол, спирт, аж… целых три бутыли!

Я сгрёб добычу в мешок — и только теперь, с полной коробкой сульфаниламида в руках, до меня дошло. Вот оно. Спасение. И не только моё.

Для раненых, которых мы ещё соберём по лесам. Даша, будет счастлива, когда я привезу ей это богатство.

Руки у меня тряслись. И уже не только от жара — от того, что получилось.

Отбросив все ненужные сейчас мысли, вышел из помещения, и меня опять повело.

— Нашёл? — Сидоров подхватил меня. — Командир⁈

— Да, — кивнул я, приходя в чувства. — Пошли обратно.

Мы двинулись обратно по тому же пути. Я старался ступать как можно тише, прижимаясь к стенам, потому что меня опять вело. Когда мы добрались до проёма, ведущего в пристройку, Зыков негромко рявкнул, направляя на нас MP-40. Подумал, видимо, что враги. Но увидев нас, он выдохнул, опустил оружие и отступил в сторону.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — я аккуратно положил мешок на пол. — Нашёл всё, что нужно! Лекарства, бинты, спирт…

Архип в этот момент обернулся к нам.

— Там, на площади, — тихо сказал он. — Начинается что-то… немец орал, руками махал!

Я подошёл к окну, чуть отодвинул доску. Площадь перед больницей была всё той же: «Хорьхи», солдаты, офицер. Но что-то изменилось. Солдаты больше не бездельничали — они выстроились в ряд, а офицер расхаживал перед строем, отрывисто что-то бросая.

— По нашу душу? — выдохнул за спиной Архип. — Учуяли?

Я вслушался. Сквозь стекло долетали обрывки команд: «…оцепить квартал… согнать всех… заложники…» Нет. Не по нашу. Пока не по нашу.

Легче не стало — стало холоднее. Где-то в двух улицах отсюда немцы сгоняли людей: не искали нас, а брали своё, буднично, как берут дрова к зиме. И это значило одно — тихо выскользнуть из города уже не выйдет. Петля затягивалась сама собой, а я стоял в чужом кителе, с мешком лекарств у ног, за одной стеной с врагом — и не знал, доживу ли до того, чтобы эти лекарства проглотить.