Когда большая часть немцев ринулись к повозке, она рванула так, что заложило уши. Повозка даже подпрыгнула из-за взрыва.

Кого-то задело, но это было ещё не всё. Почти сразу же сработал второй заряд. Ось сломалась, колесо подкинуло вверх, и повозка рухнула на бок, придавив край ящика с боеприпасами. Огонь тут же пополз по земле, «пожирая» промасленные тряпки.

Через мгновение туда полетела граната, как мне показалось, с позиции Зыкова, а вот после… боеприпасы в повозке начали рваться. Пулемётные ленты срабатывали, гранаты взрывались одна за другой. Немцы, стоявшие ближе всего к повозке, погибли мгновенно! Их разорвало на куски, раскидало по поляне, а те, кто находился дальше, попадали на землю, закрывая головы руками.

Суматоха стала всеобъемлющей. Крики, топот, взрывы слились в единый оглушающий гул, и, казалось бы, план выполнен, но мы не стали бежать. Враг был раздавлен, дезориентирован, лишён управления. В такие минуты бегство — непростительная роскошь. Их нужно было добивать, иначе они бы опомнились, собрались ну и… дальше — всё и так понятно.

— Огонь! — заорал я настолько, насколько смог.

Я вскинул винтовку. Дистанция, в целом, была плёвая, какие-то там пятьдесят метров. Через мушку я видел спину немецкого ефрейтора, пытавшегося вытащить раненого товарища из-под горящих досок. Палец сам нажал на спуск. Приклад ударил в плечо, ефрейтор дёрнулся, выронил ремень винтовки и плашмя упал на спину, увлекая за собой раненого.

Справа ударила винтовка Архипа. Старик косил тех, кто пытался отползти от горящей повозки в сторону леса. А Зыков не стал хвататься за винтовку. Он перекатился к брошенному пулемётному гнезду, где ещё недавно лежал заколотый расчёт, вскинул сошки MG на бруствер и дал длинную. Ствол был заправлен немецкой же лентой. Трофейный пулемёт зашёлся коротким злым лаем, и фигуры, метавшиеся у пожара, посыпались, как срезанные. Свой же пулемёт бил по своим — и в этом была какая-то особая, тошнотворная справедливость. Лента кончилась быстро, основной запас ушёл вместе с повозкой, но и того, что было, хватило.

Немцы не могли организовать сопротивление. Они метались по поляне, освещённые заревом собственного пожара, превращаясь в идеальные мишени. Некоторые пытались стрелять в разные стороны, наугад. Но из-за общего шума, этих вот самых взрывов, они были полностью дезориентированы. А мы били из-за укрытий, по одному. Это была не битва — это была работа. Грязная, механическая, без всякого азарта.

Один солдат, который выскочил из палатки последним, посмотрел на всё происходящее и плюнул на всех. Побежал к опушке, даже не взяв с собой оружие. Архип вскинул винтовку, прицелился и после выстрела бегущий кувыркнулся в траву. Понятно было, что Архип не промазал.

В тот же момент Сидоров метнул гранату в группу солдат, пытавшихся спрятаться за опрокинутой повозкой. В общем, если кого-то и не убило, то покалечило. Там уже, разберёмся, скольких нужно будет добивать.

Итоговый бой длился всего пару минут, но в моём восприятии он шёл как будто бы час. Время просто растянулось. Двадцать человек. Я не считал убитых — считал собственные вдохи, чтобы не сблевать прямо здесь. Устал, откровенно говоря. Может, дело было в болезни, может, слишком уж динамично всё происходило, в общем…

Когда упал последний немец, на поляне наступило относительное затишье. Остался только треск огня, гулкое биение крови в ушах да тихий, жалобный стон кого-то из раненых.

Я начал вставать, чтобы осмотреться и сделать следующий шаг, но внезапно, начал заваливаться. Земля буквально ушла из-под ног и я рухнул на колени, уперевшись руками в мох.

В следующую секунду из груди вырвался кашель: рваный, влажный, с бульканьем. Он рвал горло так, что мне пришлось согнуться в три погибели, пытаясь справиться с этим приступом. Только вот не получалось. Кашель только усиливался, выколачивая из лёгких остатки воздуха. Из глаз потекли слёзы, перед глазами поплыли красные круги.

Когда приступ немного отступил, я сплюнул на траву. Зыков подскочил ко мне, схватил за плечи, помог сесть.

— Командир! — его голос был громким. — Ты ранен?

Я отрицательно покачал головой. Ранение было бы проще. Пулевое или осколочное — это плоть, это можно зашить, перевязать, вынести с поля боя. А это была болезнь. Она выжигала меня изнутри уже сколько времени… и сейчас, когда адреналин отступил, она взяла своё с лихвой.

Остальные тоже подошли. Сидоров стоял чуть поодаль, сжимая в руках автомат, его взгляд бегал между мной и полем боя. Архип молча занял позицию за деревом, контролируя подступы, готовый в любой момент открыть огонь. Фрол и Чук были ближе всех к поляне, понимали, что, если кто-то встанет или дёрнется, нужно было сразу же стрелять.

Но, даже несмотря на «общую картину», и врага там, в зареве пожара, они всё равно все смотрели на меня, по большей части. Они переживали за меня, ведь я был их командиром, я привёл их сюда, отдал приказ на этот бой. И теперь моё тело сдавало позиции. Лихорадка убивала меня. Если я умру, они останутся без руководства в тылу врага. Хотя…

Тот же Зыков спокойно себе сможет взять командование и вывести людей. Только вот, будет ли он выводить⁈

— Нормально, — прохрипел я, вытирая рот рукавом. — Просто кашель. Нужно осмотреться. Собрать всё, что может пригодиться.

— Тебе нужен врач и лекарства, Стас, — тихо сказал Зыков, не отпуская моё плечо. — Ты весь… горишь, ещё чуть-чуть, и сам понимаешь, что с тобой будет. Может, ну его всё? Соберём и в деревню?

— Нет, — огрызнулся я. — Помогите встать.

Зыков и Сидоров подняли меня на ноги. Земля качалась под ногами, как палуба корабля в шторм. Ноги стали ватными, колени подгибались, но я устоял. Командир не имеет права болеть. Командир не имеет права умирать. Пока его люди идут за ним, он обязан вести их.

Мы вышли на поляну. Тела немцев лежали в неестественных позах среди воронок и обломков. Некоторые обгорели так, что невозможно было узнать в них людей.

— Фрол, — позвал я сапёра, мотая головой в разные стороны. — Глянь, что там с машиной.

— С какой?

Я повернулся к старику, молча поднял руку и указал на «Кюбельваген», стоявший в тени, под лапником у офицерской палатки. С канавы его было не разглядеть, вот я его раньше и не считал. Фрол обошёл машину кругом, осмотрел колёса, днище, заглянул в моторный отсек.

— Чисто, командир, — доложил он, выпрямляясь. — И бак полный, судя по стрелке. Только вот ключи…

Ключи… я подошёл к тому, что осталось от палатки Юргенса. А там было только тело на кровати, да стол. Всё остальное в какой-то момент просто сорвало. Посмотрел на этого выродка в нательном белье, всего в крови, и хмыкнул.

Блин, а где они?

Скинул с плеча вещмешок и ещё раз всё перерыл именно в форме. Ключей не было.

— Обыщите убитых.

Ключ вскоре нашёлся. Он был в кармане у того часового, который ходил проверять лейтенанта. Так что я нашёл связку ключей на металлическом кольце со свастикой. Бросил их Зыкову.

— Заводи.

Зыков сел за руль, вставил ключ, повернул. Стартер натужно завыл, двигатель чихнул, рыкнул и ровно заурчал. Звук работающего мотора показался мне лучшим звуком за этот длинный, бесконечный день.

— Работает, — Зыков посмотрел на меня. — Значит, судьба.

Я подошёл к машине и прислонился к борту. Сил держаться на ногах больше не было. Голова раскалывалась от боли, перед глазами всё плыло, но план уже складывался в голове, чёткий, как чертёж.

— Добить раненых, всех до единого. Тела… да смысла прятать даже нет. И так наследили. Оба пулемёта — в машину, короба и ленты, что уцелели, тоже. Такое добро не бросают. Забираем патроны, пайки, оружие — и уходим, — приказал я. — Потом будем решать, что делать дальше.

С телами справились достаточно быстро. В одной из уцелевших палаток нашёлся ящик с консервами. А также чистая форма. Оба MG уложили первыми — они теперь стоили дороже всего остального. После мы загрузили «Кюбельваген» остальной добычей, попортили колёса остальной технике да отъехали все дружно чуть вглубь леса, подальше от поляны, под сень старых елей. Остановились на небольшой прогалине. Я сел на подножку «Кюбельвагена», остальные расположились вокруг.

Я развернул карту на колене, подсветив себя фонариком.

— Смотрите, — я ткнул пальцем в карту. — Вот мы. Их бивак здесь. Высота сто двенадцать. А вот здесь, в сорока километрах западнее — Гродно. Нам туда нужно.

Сидоров нахмурился, разглядывая карту в тусклом свете фонаря.

— Гродно? Мы же и так бежали оттуда… Да и если учесть, что тут происходит, там явно… немцев просто хоть жопой жуй!

— Мы и не будем прорываться, — ответил я. — Мы проедем, как немцы. У нас есть машина, форма солдат, у меня… в вещмешке свеженькая форма лейтенанта, его документы.

— И⁈ — неожиданно подал голос Зыков. Достаточно громко, словно понимал, что я дальше собираюсь творить.

— Что и⁈ Я переоденусь в его мундир. Мы поедем по их же дорогам, через их же блокпосты. Как тыловая команда, возвращающаяся с задания.

Сидоров аж присвистнул:

— Это же чистое самоубийство! Остановят, спросят документы, пароль…

— Документы у нас есть, как я уже сказал, — я достал из кармана офицерское удостоверение и отпускной билет Юргенса. — А говорить длинно мне и не надо. Больной, злой офицер цедит через губу пару слов — и всё. Акцент выдал бы меня на третьей фразе, но больному его цедить и не положено. Мы едем с передовой, из-под удара от русских. Ранены, деморализованы, потеряли бойцов. Если держаться уверенно, задирать нос, нас пропустят без лишних вопросов. Немцы привыкли к своим тыловым порядкам.

— А зачем в Гродно? — спросил Фрол, ковыряя носком сапога мох. — Можно было бы на восток рвануть, к своим по лесу. Тут, поди, километров шестьдесят до передовой.

— К своим по лесу мне не дойти — свалюсь на второй версте, — честно ответил я. Слова давались с трудом, горло снова саднило. — И передовой никакой тут нет, что бы кто ни болтал. Фронт уже далеко на восток укатился. У меня два дня, максимум три. Может, меньше. Эта лихорадка сожрёт меня быстрее любой пули. Пешком не успеем. А на машине — один ночной переход, и мы в городе. Там стены, там врач, там лекарства.

— Ты с ума сошёл? — синхронно спросили Зыков и Сидоров.

— Нет, — я перевёл взгляд с ефрейтора на старшину. — Без лекарств я просто сдохну, понимаете? Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы. Значит — сульфаниламиды, стрептоцид, хоть что-то из немецких порошков, чтобы сбить эту дрянь в лёгких. А в городе — аптеки, врачи, люди. Может, найдётся, кто спрячет и приведёт доктора. Может, и нет. Но другого шанса я не вижу. Среди немцев нас искать не станут.

Никто больше и слова не проронил. Мои люди пытались осмыслить мой безумный план, мою новую авантюру. Но я знал, что они пойдут за мной, и что мы справимся с любой проблемой.

Я посмотрел на Чука и Фрола. Подумал и всё-таки, заговорил:

— Вам двоим путь в Гродно заказан. Фрол знает эти леса так же хорошо, как и ты.

Чук аж встрепенулся:

— Я с вами! Я не…

— Нет, — оборвал я. — Ты пойдёшь в деревню к нашим, вместе с Фролом. Вы должны сообщить им, что немецкая операция сорвана. Юргенс мёртв, боеприпасы взорваны, штурма не будет. Они в безопасности. А дальше… дальше решайте сами. Можете перебраться дальше, в новое место, можете вернуться в наш лагерь и сидеть там… короче, мужики, война только-только началась, и продлится она ещё долго. Вам нужно отдохнуть, попытаться уйти от всего этого.

Фрол кивнул, приняв решение без лишних слов и вопросов. Так же он понимал, что нужно предупредить наших, что им бояться пока что нечего.

— Мы предупредим, — сказал старик, поправляя ремень винтовки. — А там… там видно будет. Может, и мы к вам подадимся.

Я кивнул старику, довольный его ответом и протянул руку. Фрол протянул в ответ и пожал её. А вот Чук, явно сомневался, но всё-таки, ничего не сказал.

— Давай, — я потрепал его по макушке. — Мы справимся, да и у вас всё получится. Ты парень крепкий, умный, придумаешь, чем себя занять.

Они собрались в считаные минуты. Фрол взял винтовку и подсумок, Чук — свой тощий вещмешок. Мы снабдили их патронами, едой, и вскоре они выступили в обратном направлении.

Я проводил их взглядом. Тяжесть на душе немного отлегла. Двое спасены. Осталось спасти остальных и… себя.

— По местам, — скомандовал я, поднимаясь с подножки.

Зыков сел на заднее сиденье, заняв позицию за моим креслом, выставив ствол винтовки в сторону обочины. Архип сел рядом с ним, готовый в любой момент открыть огонь через борт. А вот Сидоров занял место водителя, я, сел на пассажирское.

Мундир Юргенса сидел на мне неважно, я был покрупнее лейтенанта. Ткань натянулась на плечах, воротник давил на горло. Я расстегнул верхнюю пуговицу, повернулся к сидящим сзади. Им форма нашлась поудобнее, но в чужой шкуре они чувствовали себя скверно. Я же принял эту новую маску на удивление спокойно.

Сидоров повернул ключ. Двигатель загудел, передавая вибрацию на руль, затем Гена включил передачу, плавно отпустил сцепление. «Кюбельваген» дёрнулся и покатил по лесной тропе.

— Держитесь, — бросил Сидоров. — Дорога будет не из лёгких.

Мы выехали на просёлочную дорогу. Колёса застучали по укатанному грунту, подпрыгивая на ухабах. Лес обступал нас со всех сторон, смыкаясь ветвями над дорогой. Фары вырезали из темноты полосу желтоватого света, в которой мелькали капли влаги и взлетевшие из-под колёс комья земли.

Меня… меня просто кошмарила эта болезнь. Жар стал ещё сильнее, руки… да не только руки, всё тело дрожало… каждая кочка, каждый поворот «хреначали» меня так, словно у меня костей не было. Мы дважды останавливались, чтобы меня «вывернуло» на дороге. После последней остановки стало немного легче, и я даже поел мяса из немецких консервов. Мужики, к слову, ели с удовольствием и не думали, что там за этикетка на банке. Формой-то они были недовольны, а вот еде радовались. Что-что, а голод не тётка.

Мы ехали на запад. Навстречу рассвету. Вскоре лес поредел, и дорога пошла в гору. Потом показались первые поля, огороженные покосившимися жердями. Дальше — крыши хуторов, тёмные силуэты сараев, а за спиной было светлеющее небо.

Через четверть часа мы выехали на блокпост: деревянный шлагбаум, перегородивший дорогу, и мешки с песком по обочине. На охране был одинокий солдат в плаще, сидевший на бревне у костёрка.

Гена тут же сбросил скорость. Я вытер лицо рукавом, расправил плечи, принял позу надменного фронтового офицера. Главное — не разговориться: акцент выдал бы меня на третьей фразе. Но мне это сейчас и на руку — горло драло так, что я и по-русски хрипел. Я должен был думать, как он, двигаться, как он, смотреть на этих солдат так, будто они — грязь под сапогами.

Солдат поднялся с бревна, поднял руку, останавливая машину. Гена затормозил.

— Стойте! — голос солдата был строгим. Он подошёл ближе, всматриваясь в моё лицо.

Я посмотрел на него в ответ.

— Лейтенант Юргенс, — произнёс я ровно. Протянул ему документы.

Солдат взял документы, открыл их, посмотрел на фотографию, потом на меня. Он явно сомневался, что перед ним, тот самый человек. Хотя, как он мог определить это? Я был чуть крупнее, лицо грязное, я весь в поту…

Короче, секунды этих «переглядов», тянулись бесконечно. Я уже было приготовился к стрельбе, хоть и понимал, что ничего хорошего она не принесёт, как тот сначала, прикоснулся правой рукой к головному убору. Я тут же сделал то же самое.

— Что с вами? — спросил солдат, вглядываясь в моё лицо. — Вы больны, господин лейтенант?

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более раздражённо. — Были много стычек с врагами. Мы потеряли людей, потеряли повозку с боеприпасами. Едем в Гродно, в комендатуру.

Я сделал паузу, а затем добавил с надменной интонацией, какую нахватал у их же офицеров:

— Пропустите нас, и не смейте задерживать!

Солдат окончательно сдался. Явно не хотел проблем с начальством, тем более с офицером. А я уж всё, что только мог, добавил в свою интонацию, чтобы показать раздражение.

— Проезжайте!

Гена нажал на газ. Машина рванула вперёд, оставляя позади блокпост и удивлённого солдата.

Зыков шумно перевёл дух за моей спиной.

— Прошли, — сказал он. — Я уж думал, всё.

Дорога стала шире, ухоженнее. Появились указатели с готическим шрифтом. Мы приближались к Гродно. Небо светлело, из тумана выступали контуры зданий, заводских труб, колоколен. Город просыпался. Немецкие грузовики проезжали мимо, солдаты шли по обочинам. Мы были в самом логове врага. Но именно здесь, среди них, мы были в безопасности. Никто не искал нас здесь.

Я смотрел на окружение, как во сне. Глаза фиксировали дорогу, но сознание плавало…