— Бить будем на этой поляне, — повторил я, обращаясь больше к себе, чем к Зыкову. — Точнее…

Я замолк, перевёл взгляд на старшину. Тот сидел рядом со мной на корточках. Вытирал лицо рукавом и смотрел на меня так, словно я должен был сказать какую-то истину. Не знаю, что он ждал…

— В общем, — всё-таки продолжил я. — Сначала нужно снять весь дозор, но без стрельбы! Когда закончим с часовыми, Фрол будет минировать повозки с боеприпасами. Как только заряды будут заложены, я пойду в штабную палатку…

— Зачем? — уточнил Гена.

— Затем, Ген, — немного недовольно ответил я. — Что там, внутри, по идее, должен находится тот самый лейтенант. А значит, там карты, документы и всё в том же духе. Как только я подам сигнал — подрываем. Понятно?

Зыков кивнул, не говоря ни слова. Он уже давно перестал спорить со мной, когда речь шла о тактике. В этом смысле старшина был идеальным заместителем: чётко понимал, когда можно давить, а когда нужно просто выполнять приказ. Сейчас было именно второе.

Только вот меня жар, который во время движения по канаве отступил, вернулся с новой силой. Голова гудела, во рту стоял мерзкий металлический привкус, но сейчас это не имело значения. Нужно было работать. Лечиться я буду потом. Если это «потом» наступит.

— Зыков, — я повернулся к старшине, — берёшь на себя наземных часовых. Двоих, что ходят по периметру.

— Хорошо.

— Но, работаем только с ножами! Если кто-то из них успеет крикнуть…

— Понял, — коротко ответил Зыков. — Сидоров и Архип прикрывают с флангов?

— Прикрывают — потом. А сперва — пулемёты. Это главное. Два МГ на сошках простреливают всю гриву. Начнётся пальба, они успеют залечь за щитки — нас, шестерых, сметут за минуту. Поэтому так: Архип — с правого фланга, от поваленной сосны, снимает дальний расчёт. Сидоров — слева, у канавы, берёт ближний. Обоих — ножами, тихо, по моему движению, не раньше.

— А если у них там второй номер, подносчик? — Сидоров нахмурился. — Не подберёмся вдвоём на два ствола.

— Тогда крайний вариант: один малый заряд Фрол сунет под ближнее гнездо, к их же ящикам с лентами, и оно уйдёт вместе с повозкой. Но это на самый край — взрыв поднимет лагерь раньше, чем я управлюсь в палатке. Ножи — приоритет. Огонь открываете, только если тревога уже поднята.

Я обвёл взглядом остальных. Фрол сидел чуть поодаль, перебирая свои заряды. Чук сидел рядом с ним. Парнишка был бледен, но собран. Он понимал, что и от него тоже зависела жизнь всех нас.

— Чук, — я посмотрел на проводника, — ты будешь с Фролом. Помогаешь ему нести заряды, показываешь подходы. Как только Фрол заложит взрывчатку, отводишь его к канаве. Быстро, тихо. Понял?

Чук закивал.

— Фрол, — я повернулся к сапёру, — заряды ставишь под повозку с боеприпасами. Один — под ящики с пулемётными лентами и гранатами, второй — к оси. Нужно, чтобы при взрыве колесо не просто треснуло, а вывернулось. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю, — Фрол поднял на меня глаза. — Детонация боеприпасов плюс разрушение ходовой части. Повозка превратится в неподвижную точку, и всё, что на ней, сгорит или разлетится по поляне.

— Верно. Мне нужно, чтобы именно разлетелось. Так, ещё одно… парочку мелких зарядов поставишь к палаткам, если успеешь. Но основной удар — по повозке, с неё и начинай. Бикфордов шнур отмеряй так, чтоб хватило добежать до оврага и ни секундой больше. Как дам знак — поджигаешь и уходишь. Понял?

— Сделаю.

— Я беру штабную палатку, — продолжил я. — По всем признакам, там Юргенс. Мне нужны его карты, документы, планшет. Всё, что имеет ценность. Если получится — взять форму лейтенанта. Она может пригодиться для отхода.

Зыков посмотрел на меня с подозрением.

— Форма? Зачем?

— Затем, что утром мы будем уходить по открытой местности. Немцы будут искать группу диверсантов — грязных, оборванных, в советской форме. А если среди них будет человек в немецком кителе с офицерскими погонами, который идёт спокойно, не прячась… шансов меньше.

Старшина промолчал. Но по его лицу было видно, что ему моя идея не по душе. Впрочем, он и не собирался мне перечить. Мы были слишком далеко от безопасных мест, чтобы тратить время на споры.

— Значит, так, — подытожил я. — Работаем ночью. Сейчас день, немцы всё видят, соваться — самоубийство. Отсидимся до полной темноты, а как небо почернеет — начинаем. Порядок такой: первым работаю я, снимаю дозорного с сосны. Потом уже вы…

— С сосны? — перебил меня Сидоров. — Как⁈

— Как, как… не переживай, есть у меня идея, которая сработает, из-за этого, — я пошлепал себя по плечам немецкой формы. — Потом Зыков идёт снимать наземных часовых. Как только периметр будет очищен, Фрол и Чук идут к повозке. Я иду к палатке. Все работаем тихо. Ни единого выстрела до подрыва. Вопросы?

Вопросов не было. Каждый знал свою задачу. Тем более, каждый из них понимал, что цена одной ошибки — жизни всех остальных членов группы.

Ждать предстояло долго — почти весь день. Торчать всё это время в залитой водой канаве значило околеть до ночи, а мне с моим жаром — и подавно. Поэтому мы чуть отползли назад, на сухую кочковатую гриву у самого края канавы, в зарослях рогоза: и от лагеря укрыты стеной осоки, и обзор сквозь неё кое-какой оставался. Залегли — по очереди сторожа, по очереди забываясь коротким, чутким сном. Отжали, как смогли, мокрое тряпьё. Костра, ясное дело, не разводили.

Время тянулось мучительно медленно, как это всегда бывает перед операцией. Я лежал на сырой гриве, привалившись к кочке, и боролся с желанием закашляться.

В горле першило… да так, что приходилось подавлять это чувство, вжимая лицо в руках на каждом приступе. Нельзя было кашлять, нельзя было шуметь… плюс ко всему, жар то появлялся, то отступал, от чего перед глазами, иногда, появлялись тёмные круги, а в ушах стоял гул, как будто я сидел под водой и слушал кого-то на краю «бассейна».

Немецкий лагерь, тем временем, жил своей жизнью. Из палаток тянулись запахи: гороховый суп, табак, кофе. От чего каждый из нас, невольно сглатывал. Все хотели есть…

Наверное, если всё пройдёт удачно, я бы добыл еды. Ну, как я? Все мы! Перестреляем этих уродов, и поживились бы.

Часовые, к слову, сменились, пока мы выжидали. Пришли свежие, в полевых плащах, с фонарями. Я наблюдал, как они обходили периметр, как светили фонарями в кусты, как переговаривались между собой.

Немецкая рутина… ну, как немецкая? Любой часовой должен так делать. Только вот не было в них никакой настороженности. Слишком уж спокойными и не суетливыми они были. Для них это была обычная ночёвка в прифронтовой полосе, мол, где неприятель далеко, болота непроходимы. Тем более, что завтра утром они пошли бы по нашим следам и закончили то, что начали.

Думая об этом, позволил себе лёгкую улыбку.

«Ага, щас, найдут они нас. Вы, уроды, даже не можете себе представить, что вас ждёт!»

Наш враг не знал, что мы уже здесь. В сотне метров от их костров, по шею в грязи, с оружием и взрывчаткой.

Вскоре, солнце окончательно село. Я поднял руку, подавая сигнал.

«Пора».

Первым двинулся Зыков. Старшина выдохнул, коротко кивнул мне, и начал выползать из канавы. Затем, прижимаясь к земле, пополз к своей точке. Следом, поползли Сидоров и Архип, так же, каждый в своё место. Я выждал ещё минуту, потом повернулся к Фролу и Чуку.

— Выходите через пять минут, — прошептал, пытаясь рассмотреть их лица, чтобы понять, слышат они меня или нет. — Как только увидите, что я снял дозорного с дерева, идёте к повозке.

Фрол кивнул, убрал заряды в сумку, перекинул её через плечо. Чук сглотнул, но промолчал.

Я выбрался из канавы и чуть было не «слёг». Моё тело запротестовало такой выходке: колени захрустели, спина начала ныть ещё больше, а ноги казались деревянными. Но я двигался, заставляя себя переставлять ступни одну за другой, мысленно матерясь.

«Только не сейчас, — думал я. — Держись. Ещё немного».

Я подобрался к кромке кустарника, отделявшего канаву от поляны. Лёг на живот, положил перед собой трофейный карабин — тот, что достался вместе с формой Вебера, — и принялся наблюдать через бинокль, выискивать дозорного на сосне. Я медленно провёл взглядом по лагерю и остановил его на самой добротной палатке — с натянутыми оттяжками, с фонарём у входа, который уже погасили, и с двумя часовыми, стоявшими чуть поодаль. Именно там, по всем признакам, жил кто-то из старших — возможно, сам лейтенант Юргенс. Эта палатка и была целью. Но прежде чем идти туда, нужно было убрать дозорного, засевшего на сосне: он видел почти весь сектор и мог поднять тревогу одним криком.

Я не сразу нашёл его. Но когда на сосне метрах в тридцати от меня, чуть правее палаток, появился сигаретный дымок, аж выдохнул. В прошлый раз, дозорный был на другой сосне…

Немец сидел на ветке спиной ко мне, привязанный ремнём к стволу, и время от времени менял положение, чтобы не затекали ноги. За его плечом была винтовка, в руке бинокль, а на поясе фонарь. Он, как и те часовые, не особо беспокоился. Это было понятно по его «курению», зевкам, и ленивым телодвижениям. Этим вот его «состоянием» нужно было воспользоваться как можно быстрее.

Я выпрямился, поправил китель и карабин за спиной. Сейчас… для всех окружающих, я должен стать другим человеком: раздражённым немецким унтером, которому всё здесь не нравится. Я шагнул из тени, замер, затем, сделал пару шагов… опять замер, подавляя кашель, и после прошёл ещё метров пятнадцать. В моменте, когда часовой на дереве начал крутить башкой, я рявкнул на немецком:

— Что ты там делаешь⁈ Слезай! Сейчас же!

Дозорный на сосне вздрогнул, обернулся, попытался рассмотреть меня. Он не ожидал окрика от своего, да ещё такого резкого. И когда он потянулся к фонарю, я начал давить дальше, нельзя было давать ему времени опомниться.

— Двигайся, болван! — я шагнул ближе, будто собирался лично стащить часового вниз, и этот напор сбил немца с толку.

Тот начал неловко сползать, цепляясь за сучья, теряя равновесие. Было слышно, как он сопел и пыхтел… было видно, как его ноги, точнее, сапоги, скользили по коре дерева. И он был…

Да боже, какой он часовой? Разгильдяй, как по мне. И как только он спрыгнул с нижней ветки, разогнулся и что-то ляпнул, начиная поворачиваться в мою сторону, я приступил к плану. Схватил немца за плечо и ударил ножом — снизу, под ребро, влево, чтобы достать сердце. Параллельно, я отпустил его и закрыл рот ладонью, чтобы он не закричал.

Лезвие вошло мягко. Немец дёрнулся, схватил меня за запястье, но было поздно. Его хватка очень быстро ослабла. Он что-то прохрипел, но на этом всё и закончилось. Я помог ему «прилечь», и, для верности, ещё раз ударил ножом в ту же область.

Когда понял, что дело сделано, вытер лезвие о его форму, спрятал нож, поправил свою форму. Теперь путь к палатке был чуть свободнее. Я посмотрел в сторону, где должен был быть Зыков. Темнота. Но я знал, что старшина уже работает.

* * *

Зыков бесшумно подбирался к первому наземному часовому сзади. Немец стоял ссутулившись, будто пытался спрятаться от ночного холода, и именно в эту секунду потерял бдительность. Зыков действовал чётко: одна рука зажимает рот, во второй был нож, который тут же попал в нужное место. Часовой осел, не успев даже дёрнуться. Через несколько секунд, враг лежал на земле, неподвижный и безвредный.

Второй часовой, стоявший чуть дальше, отвлёкся на странный шорох в стороне — Зыков ещё загодя, подбираясь, бросил в осоку комок земли, и немца потянуло на звук. Он сделал шаг в сторону, наклонился, вглядываясь в темноту, и в этот миг Зыков вышел из тени. Нож пришёлся в грудь, свободная рука Зыкова, на лице, чтобы немец не заорал. В общем, всё прошло без единого выстрела, в полной тишине, нарушаемой лишь ветром в кронах.

* * *

А по флангам, почти в одно время, отработали Архип с Сидоровым. Каждому досталась своя пулемётная точка. У сошек коротали ночь дежурные номера — где один, где двое, все полусонные. Архип снял своего ножом и придушил ремнём напарника; Сидоров сработал грубее, но так же беззвучно — навалился, зажал рот, клинок под лопатку. Оба пулемёта, главная наша головная боль, замолчали, не сказав ни слова.

Я видел, как Зыков махнул рукой, показывая мне: периметр чист.

«Молодец. Пулемёты сняты, часовые тоже. Теперь — палатка», — подумал я и, откинув всё лишнее, двинулся вперёд, ровно, как настоящий унтер. Даже физиономию скривил такую, будто меня достали все эти солдаты. Хотя лагерь уже спал.

Фрол и Чук тем временем подбирались к повозке. Я видел их силуэты и понимал, парни справятся без меня. Сделаю всё так, как надо.

Когда я добрался до штабной палатки, её полог кто-то отодвинул. У меня было ощущение, что всё, сердце упало в пятки и нам жопа. Но, из неё, спиной вперёд, вышел какой-то солдат. Он не заметил меня, закрыл «вход», и пробормотал на немецком:

— Больше часовых ему нужно, ага… сам спит, как будто…

Я не дал ему договорить. По старой схеме, сзади, зажал ему рот и ножом проковырял дырочку в сердце. Часовой, если это был он, тихонько всхлипнул и начал оседать. Я подхватил его за подмышки, и оттащил за палатку, стараясь не шуметь. Не дай бог, кто-то выйдет и увидит тело, пока я там… рыскаю.

Зыков, в этот момент, подошёл ко мне. Хмуро посмотрел на моё лицо, потом кивнул на палатку, мол, вдвоём может? Ну, по крайней мере, я это так понял. Подошёл к нему вплотную и прошептал на ухо:

— Я пойду один. Займись соседней палаткой. Послушай, храпят не храпят… затем найди Фрола, когда он закончит, и зачистите одну палатку, но, чтобы без звука!

Тот улыбнулся и быстро закивал, словно сам это и планировал сделать.

Блин, а ведь и вправду, почему я сразу об этом не подумал? Хотя… я понимал, почему. Дежавю. Вторая Чеченская. Ты никогда бы не забыл этот ужас, который испытываешь, когда просыпаешься в своём лагере от звуков булькающих глоток твоих солдат. Поэтому в моей голове не зародилась подобная идея.

Когда Зыков ушёл выполнять приказ, я замер у входа и прислушался. Изнутри доносилось размеренное похрапывание. Достал нож, резким движением откинул полог и нырнул внутрь.

В палатке пахло табаком, небольшим перегаром и кофе. Внутри был свет, но тусклый, который давала коптилка на углу стола. И самое главное, этот свет показал мне то, что я искал.

На столе были разложенные карты, планшетка, патроны россыпью, и большая фляжка.

Не знаю, от чего именно «попахивало» спиртным, от лейтенанта, или от этой открытой фляжки, но как только я сделал ещё один шаг, на кровати, рядом со столом, шевельнулся силуэт.

«Твою же мать…»

Юргенс приподнялся, щурясь в полутьме, затем, послышался голос:

— Эрхард, зачем ты вернулся? — голос лейтенанта был хриплым со сна. — Я же тебе велел стоять у палатки!

«Как же мне сейчас повезло, — пронеслось в голове. — Просто… удача, иначе это не описать словами.»

— Эрхард⁈

Я не ответил. Смысла не было. Сделал рывок вперёд, ударяя коленом в лицо лейтенанта, и в следующую секунду совершил три удара в грудь, не давая немцу даже опомниться. Я не закрывал его рот своей рукой, как будто понимая, что он уже не закричит. Хотя… надо было, скорее всего. К слову, обошлось. Потому что я не остановился.

Четвёртый удар, и нож вошёл в шею, под челюсть. Я почувствовал, как горячая кровь хлынула мне на пальцы. Лейтенант дёрнулся, пальцы царапнули запястье, но всё было кончено за несколько секунд. Я удержал тело, пока судорога не прошла, затем осторожно отошёл и замер, прислушиваясь. Снаружи пока было тихо.

Я метнулся к столу, сорвал застёжку планшета, выхватил бумаги. Карта — крупномасштабная, с пометками, стрелками, квадратами позиций. На полях — карандашные записи, сокращения, время. Я развернул её, склонился над столом, вглядываясь в обозначения. Высота сто двенадцать. Мелиоративный канал. Наша деревня. Стрелки, указывающие направление удара. Квадраты, где должны были разместиться пулемётные точки. Время: пять тридцать утра. Значит, удар планировался на рассвете. У нас было несколько часов, по факту.

Я свернул карту, спрятал в карман, планшет бросил на пол — он был тяжёлым и лишним. Взял форму лейтенанта, которая висела на подобии плечиков, взял вещмешок под импровизированным столом и засунул её туда. Следом пошарился у стола, нашёл несколько пачек сигарет, три банки и ту самую большую фляжку. Принюхиваться не стал, незачем.

Также я забрал пистолет лейтенанта — «Вальтер» П38, полный магазин, запасная обойма. Затем, понимая, что поторопился, достал обратно форму и прошёлся по карманам. Нашёл то, что нужно было! Документы лейтенанта! Удостоверение личности, какие-то справки. Всё может пригодиться.

Я вернул вещи вещмешок, повесил его за спину, проверил, крепко ли сидит, и выглянул из палатки. Всё по-прежнему было… зер гуд!

Немцы спали. Часовые сняты. Чук уже отходил от повозки, значит, Зыков и Фрол делали свою грязную работу.

Но следующая фаза, наступила раньше, чем планировалось. Когда из соседней, большой палатки показалась физиономия Зыкова, в пяти метрах от нас, показался немец. Сонный враг натягивал на себя форму, видимо, собирался сходить отлить. Он замер, глядя на меня, глядя на Зыкова, чья башка торчала, и только было открыл рот, как я отреагировал.

Всё, начали.

Выстрел моего пистолета… был очень громким в этой тишине. Проснулись, пожалуй, все. Мы с Зыковым метнулись назад, к оврагу. С флангов, коротко и зло, ударили Архип и Сидоров — не давая выскакивающим из палаток немцам опомниться, отсекая их и сгоняя туда, куда мне и было нужно, — к повозке. До меня доносились крики: кто-то наткнулся на свежий труп с дырой в груди, кто-то звал лейтенанта, но самое главное, что я разобрал в этой каше:

— К оружию!

Враги стягивались к повозке, не понимая, что именно там их и ждёт смерть. Когда мы скатились в овраг, Фрол чиркнул спичкой и поднёс огонёк к бикфордову шнуру. Фитиль зашипел, плюнул искрами и побежал к повозке — к которой всё гуще лепились ничего не подозревающие солдаты.