Пятнадцать метров. Дистанция для «Парабеллума» плёвая, но сейчас она казалась непреодолимой пропастью. Меня пошатнуло от чувства дежавю… я уже был в такой ситуации, в горах. Тогда, правда, за моей спиной, в трёхстах метрах был снайпер, который спас заложника. И сейчас…

Сейчас его не было, как и не было помощи со стороны. Нужно было действовать здесь и сейчас, самому. Нужно было унять эту дебильную дрожь, взять себя в руки, и, наконец, захреначить этого ублюдка.

Но проблема была в том, что Шрайбер использовал тело Даши как живой щит. С моими, бл… руками, которые дрожали, как не знаю что, попасть, было просто чертовски сложно.

«Соберись, Семён Семёнович, — мысленно сказал самому себе. — Ситуация патовая, да, но ты обязан её спасти!»

Левая рука немца обхватывала девушку за шею, пальцы впились в кожу с силой. Правая рука обер-лейтенанта сжимала трофейный ТТ, ствол которого упирался девушке в висок. Да и на саму Дарью было страшно смотреть.

Я представлял, что она испытывала в этот момент… лица я её, конечно, особо не видел, но был уверен, она бледнее мела.

— Брось оружие! — повторился в крике Шрайбер. — Брось, или я стреляю!

Он перешёл на русский, и это значило, что страха в нём нет. Он всё просчитал. Ваня корчился на земле под Зыковым, Сидоров барахтался в грязи, пытаясь сбросить с себя рыжего связиста. Архип стоял в стороне с оружием наперевес, но открыть огонь не мог. Неразбериха, своим же можно навредить.

Хотя в Архипе я не сомневался, был уверен, что если тот замрёт, успокоится, то попал бы!

Палец Шрайбера уже выбрал свободный ход спуска. Ещё миллиметр и он убьёт её. Даша ещё раз дёрнулась, и немец грубо дёрнул стволом, ударив её рукоятью пистолета по виску. Девушка коротко охнула и обмякла — ноги подкосились, тело повисло на руке Шрайбера и потянуло его вниз. На миг он качнулся, придерживая обмякшую ношу, и над её плечом открылась его голова: лоб, переносица, скула. Не полоска — ладонь. Жар, ломивший в голове, отступил, уступая место хладнокровию.

Пятнадцать метров. Один выстрел. Дрогну на палец — положу её сам. Я перехватил «Парабеллум» двумя руками, вжал локти в бока, задержал дыхание. Мозг отключил всё лишнее: шум схватки, влажный воздух, боль в груди. Осталась только мушка и цель.

«Давай, Семён Семёнович. Другого шанса не будет».

Я поймал в прорезь его лоб, выждал ещё полмгновения, пока ствол не замер, и выстрелил. Больше на злость и везение, чем на твёрдую руку.

Пуля вошла Шрайберу ровно над переносицей. Она явно пробила лобную кость и вышла через затылок. В мгновение, этот ублюдок обмяк, разжал пальцы, роняя ТТ, и шлёпнулся в грязь. Но, вместе с собой, он потянул Дашу, которая и так была без сознания.

Не знаю из-за чего именно, из-за выстрела, или падения, но в общем, она моментально очнулась. Взвизгнула, вскочила, насколько могла, и попыталась отползти от мёртвого врага.

«Получилось».

В ту же секунду заработал Архип. Он переместился, и выбрал свою цель. Ею оказался рыжий связист, который застал гибель своего товарища, и замер, чем воспользовался Сидоров. Гена схватил его за ворот формы, и поднял, повернув немца спиной к Архипу. Затем, отпустил и дёрнулся в сторону, чтобы его не задело.

Старик не стал медлить, выстрелил с пяти метров. Пуля попала куда-то под лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком-то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.

В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.

— Проверь, — кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. — Добей, если ещё дышит.

А вот с последним пленником было всё как-то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:

«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, — я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. — Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»

— Добей, — сухо велел Зыкову. — Только быстро.

Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.

Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из-за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.

Всё было кончено. Три трупа за какие-то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈

Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад-вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно-багровый синяк от удара пистолетом.

Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.

Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны — их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.

Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили — узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, — но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь. А эти выскользнули. Значит, дело было не в сырости. Кто-то распустил им руки. И завязал заново — уже после проверки, когда за пленными никто не следил.

Оставался один человек, который мог подойти к ним без спроса и без конвоя.

Я поднял обрывок пеньки, повертел в пальцах. Концы ровные, без следов ножа. Обернулся к Даше.

— Ты спускалась к ним, — сказал я. Не спрашивал. — Сегодня. Перед самым сбором.

Даша не отвела глаз. Только побледнела ещё сильнее.

— Спускалась, — тихо ответила она. — У рыжего запястья стёрты до мяса, у Вани тоже, да и у того, в очках, верёвка в кровь врезалась. К вечеру бы у всех загноилось. Я всем троим развязала, промыла, мазь наложила. И покормила — со вчерашнего дня им ни крошки не давали, а идти далеко. Я думала… по-человечески так.

— А потом завязала обратно.

— Завязала. — Она сглотнула. — Плохо, видно. Я же не умею, как вы. Затянула узел, он вроде и держался…

Я снова посмотрел на верёвку. Обычный прямой узел — тот самый, что на вид сидит крепко, а от первого же рывка ползёт. Гена с Архипом проверяли путы до неё, честь по чести. А что медсестра потом, из жалости, спустится к пленным, распустит им руки, промоет раны, накормит врагов да перетянет запястья кое-как, — этого не мог предугадать никто.

Вот она, цена милосердия. Её собственная доброта чуть не пустила ей же пулю в висок и едва не угробила всех нас.

Вслух ругать её я не стал. Она и так всё поняла — по своим рукам в чужой крови, по синяку на виске.

Такое запоминают на всю жизнь. В следующий раз свяжет так, что только ножом и распустишь.

А сейчас слова были лишними.

Но главный ущерб был не в верёвках. Я смотрел на мёртвого Шрайбера, который был мне нужен как запасной план. Теперь же, из-за его смерти рушилась большая часть моей стратегии. Того плана, если всё пошло бы по одному известному месту. То есть, запасного плана у меня не было.

Его можно было использовать дальше — как языка и как заложника. Живой немецкий офицер — разменная монета: сорвись диверсия, за него можно было выторговать жизни наших. А уцелей мы с победой — из него ещё можно было тянуть сведения: части, тылы, кто где стоит, чего ждать дальше. Умный, битый, много знающий пленный на войне дороже золота.

Теперь этот козырь лежал с дырой во лбу. И что у нас осталось? Шесть бойцов. Несколько зарядов взрывчатки. Винтовки, пистолеты, MP-40. И полная свобода действий в том смысле, что больше не нужно тащить с собой пленных и думать, как их использовать.

Теперь оставался только прямой путь! Грубая диверсия. Удар в лоб, если повезёт — в бок. Но без хитростей и многоходовок.

Ганна с колонной от стрельбы шарахнулась назад к лагерю и теперь топталась у гати: Вера прижимала к себе младенца, Янка держал узел, Петька стискивал мешок с Мурзиком. Все живые — ни одна шальная пуля не зацепила. Уже легче.

— Собираемся, — я обвёл взглядом своих. — Ганна, уводишь гражданских, как и было оговорено. Прямо сейчас. Туман ещё держится, он скроет вас.

Ганна кивнула, подхватила свой вещевой мешок.

— Даша, Вера с младенцем, Янка, — перечислил я. — Петька, берёшь Мурзика. Идёте с Ганной.

Петька шагнул вперёд. Мальчишка выпятил грудь, хотя руки, сжимавшие котомку, заметно дрожали.

— Я останусь, командир! Ты же знаешь, я умею стрелять! Я пригожусь, после… — он замолк на мгновение, посмотрел на трупы и сморозил. — После этого! Вам нужны бойцы!

— Ты пойдёшь с Дашей, — я посмотрел на него так, чтобы отбить всякую охоту спорить. — Твоя задача — донести Мурзика. И помогать слабым. Если Вера споткнётся — нести. Если Янка отстанет — тащить. Дорога через топь, мать твою, это не прогулка. Твоим нужна помощь сейчас, и потому. Шагом марш!

Петька открыл рот, чтобы возразить, но, я не менял выражения лица. Он всё и сам прекрасно понял. Пацан поник, опустил голову и шмыгнул носом. Мурзик, высунул голову из мешка в его руках, мяукнул. После этого, я повторил: «шагом марш», и группа двинулась вслед за Ганной.

В какой-то момент я словно почувствовал, что Даша смотрит в нашу сторону, поднял голову, посмотрел на неё и помотал головой. Не знаю, правда, зачем. Девушка тут же отвернулась.

«Думаю, она винит себя за случившееся. И правильно делает. Пускай запомнит эту ошибку на всю жизнь, чтобы больше не совершать подобного».

Боевая группа осталась на поляне. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол и Чук.

Цель, в общем-то, осталась прежней — сорвать штурм. Только если до этой стрельбы, план был более простым, увести всех людей, сесть в засаду, то сейчас я думал о другом.

Фактически, мы отпустили наших в деревню. Им нужно обеспечить мирную жизнь. А у немцев теперь староста и его прихвостни — те наперечёт знают, кто в какой деревне свой, а кто пришлый. Найдётся ублюдок из «своих», кто на чужаков и укажет. Поэтому надо идти самим. Оставить как запасной вариант — это место, если всё пойдёт… в тартарары. То есть, можно будет увести за собой немца и тут его подорвать. Но это план «Б». План «А», отныне, меняется…

— Фрол, — я повернулся к старику. — Большие заряды оставляем для гати. Но сделай малые. Для порчи боеприпасов, повозок, пулемётных лент. Что-то мелкое, что можно сунуть в ящик или под колесо.

Фрол выпучил глаза, затем, зажмурился, словно пытался переварить всё в голове, а затем спросил:

— А зачем? У тебя же был…

— План полностью меняется, — выдохнул я. — Этот урод, — кивнул на покойника. — Был запасным планом, чтобы спасти наших. Теперь его нет, и спасение наших лежит на… что-то я повторяю одно и то же слово, — усмехнулся. — короче, мы расхреначим немца там, на его точке. Ибо другого выбора теперь нет.

Фрол подумал, с минуту, но затем кивнул. Через ещё пару минут, он разложил свои запасы на расстеленной газете. Старик работал споро. Брал щепоть измельчённого аммонала, ссыпал в холщовый мешочек, туго обвязывал шпагатом, оставляя короткий хвост детонирующего шнура. Капсюлей на малые заряды он не тратил — их и на большие едва хватало: все узелки Фрол вязал в общую нитку детонирующего шнура, чтобы связка ушла разом от одного живого капсюля. Каждый заряд был размером с кулак. Не убойный против людей, но достаточный, чтобы разнести ящик с патронами или перебить ось повозки.

Я наблюдал за его руками, а сам прокручивал в голове новый план. Высота сто двенадцать. Канава. Юргенс. Двадцать человек. Два пулемёта. Мы не могли пойти в лобовую атаку. Мы не могли даже просто засесть в кустах и отстреливаться. Нас бы смяли за минуты.

Внезапно грудную клетку «прострелило». Я согнулся пополам, закашлялся, попытался прикрыть рукой рот. И… пожалел об этом.

В ладонь полетели брызги.

«Всё, если я не найду антибиотики… хотя, какие к чёрту, антибиотики? Надо лечиться. Много есть и спать в тёплом месте. Искать лекарства, или я сдохну…»

Я быстро спрятал руку за спину, вытер её о штаны. Жар вернулся, ибо тут же мой лоб покрылся испариной.

Твою же мать… достал фляжку, сделал глоток тёплой воды, но от неё легче не стало. Перестало першить, конечно, но появился вкус горечи… противный такой!

— Готово, — неожиданно заявил Фрол и протянул мне сумку с малыми зарядами. В ней лежало пять аккуратных узелков. — Они такие… не слабые получились.

— Самое то, — кивнул я. Только аммонал воды боится: подмокнет — и вместо взрыва получим мокрый чих. Я велел Фролу обмотать обе сумки, большую и малую, в трофейную плащ-палатку да в кусок промасленного брезента и стянуть бечёвкой наглухо. Лишь после этого перекинул большую сумку через плечо. — Всё, все готовы? — в ответ были молчаливые кивки. — Тогда, Чук, как пойдём⁈

— По старой водоотводной канаве, — тут же ответил мальчишка, и скользнул в заросли осоки. Мы двинулись следом.

Водоотводная канава была прокопана ещё до революции, для осушения болота под пашню. Время превратило её в грязную артерию, заросшую рогозом и осокой, по самые края залитую чёрной стоячей водой. Мы шли, низко пригнувшись. Вода доходила мне до груди, ледяная, с тяжёлым запахом гниющих водорослей и болотного газа. Грязь засасывала сапоги, приходилось с силой выдирать ноги из чавкающей жижи.

Я двигался вторым, за Чуком. Жар в голове мешал сосредоточиться, перед глазами плыли тёмные пятна. Да и шагать было… сложно. Вода, иногда, доходила до подбородка… так что идея найти лекарство, стала ещё более «острой» и навязчивой.

Ну вот справимся мы с этим лейтенантом и его солдатами, но, куда дальше? Где мне найти хоть что-нибудь, чтобы унять этот кашель, вылечиться, да и вообще, полноценно встать на ноги⁈

За мной пыхтел Зыков, старшина матерился сквозь зубы, но тихо. Сидоров и Архип тащили оружие над головами, чтобы не замочить затворы. Обе сумки с зарядами мы тоже держали на весу, над самой водой: обмотка обмоткой, а окунать взрывчатку с головой я не собирался. Фрол замыкал цепь.

Канава петляла между кочками. Несколько раз мы натыкались на топляк. Приходилось перелезать через стволы. К тому же, туман был настолько плотным, что он не только скрывал нас от «противника», но и лишал нас обзора. Так что, мы ориентировались только на Чука.

Комары и мошкара задолбали… а ещё мой жар сменялся ознобом, мышцы сводило судорогой. В какой-то момент я споткнулся о затопленный корень, ушёл под воду с головой — но сумку с зарядами в последний миг вскинул над собой, не дал ей утонуть. Даже побарахтаться не успел, как меня вытащил Зыков.

— Держись, командир, — шепнул Зыков. — Ещё немного, ты чего⁈

Через два часа изматывающего пути Чук остановился. Поднял руку. Мы замерли. Я осторожно выглянул из осоки.

Немецкий бивак располагался на возвышенности, у кромки мелиоративного канала. Поляна была окружена редким сосняком. Лейтенант… не дурак. Хорошо подготовился!

Двое часовых стояли у пулемётов, ещё один сидел на сосне… а также, было двое, который бродили по периметру, патрулировали, сволочи… причём, пулемёты стояли так, что прикрывали все подходы с болота. Повозки с боеприпасами выстроены в ряд у края поляны, что было очень удобно, как им, так и мне… а ещё там были палатки, натянутые между деревьями.

Я наблюдал за всем этим, наверно полчаса, не меньше. После, отполз назад, к своим. Мы залегли в густом кустарнике на краю канавы. Вода стекала с нас, образуя тёмные лужи.

— Ну? — шёпотом спросил Зыков.

— Часовые по кругу, — ответил я так же тихо. — Пулемёты простреливают гать и гриву. Если мы попрём на них через топь, ляжем все. Немецкий лейтенант выставил охранение так, что мышь не проскочит.

— Меняем план? — Зыков посмотрел мне в глаза.

Я закрыл глаза и в памяти снова появился увиденный немецкий лагерь: повозки, часовые, ровные ряды палаток. Мой изначальный план — заминировать гать и подорвать её, когда немцы пойдут по ней, теперь, казался детской забавой. Юргенс не поведёт своих людей по узкой топи, не прикрыв фланги. Он не полезет в бутылочное горлышко, когда есть возможность обойти нас по гриве и расстрелять из пулемётов. Мы окажемся в ловушке, и наши заряды просто глухо хлопнут в пустоте.

Теперь же, в голове вырисовывалась совершенно иная картина. Прямо здесь, на этой поляне, враг чувствовал себя в безопасности. Они ели, спали, чинили снаряжение. Они готовились к охоте на нас, не подозревая, что мы уже рядом.

Я отодвинулся от края канавы, лёг на спину в холодную грязь.

— План меняется, — сказал я Зыкову, глядя в серое небо. — На гать мы не вернёмся, и большие заряды, что берегли для неё, лягут здесь. Бить их будем на этой поляне…