Ночью жар вернулся. Я лежал на топчане, смотрел в потолочную балку и пытался считать удары пульса.

Сердце частило, гулко и часто, — не сосчитать. Я сбивался на втором десятке и начинал заново, пока не бросил это бессмысленное занятие. Сонливость испарилась, и я повернулся, посмотрел на своих. Рядом, на полу, похрапывал Архип. Чук спал, свернувшись калачиком прямо за ним. Я присмотрелся к парнишке, а у того из-под тряпья торчала щиколотка. Казалось бы, ну что такого? А вот в голове тут же пронеслось: пацану бы в школу, а не на болото. Фрол дремал сидя, привалившись к стене.

Я повернулся на бок. Что-то хрустнуло в грудине, и вместе с этим хрустом пришёл кашель. Вдавил рот в руку, подавляя его… не хватало ещё всех разбудить. Вскоре, кашель отступил. Я отнял локоть от губ, посмотрел на ткань на которой остался тёмный отпечаток. Мелкий, с копеечную монету. Кровь.

Я долго смотрел на это пятно. Потом скомкал тряпицу в кулаке и сунул под топчан, в темноту. Чтобы никто не увидел… и не понял, что со мной происходит. Хотя… как мне казалось, Даша и так смотрела на меня последнюю неделю так, будто считала дни. Не стоило давать ей лишних поводов.

Попытался выдохнуть, успокоиться, но жар гнал всякие мысли, и сменить тему в голове, не получалось. Я прокручивал слова Шрайбера: «у нас есть другие проводники», и каждый раз эта фраза меня бесила. Ну вот как так? Как свои могут сдать соотечественников?

То вспоминал лицо Стёпки в тот миг, когда полоснул его ножом над ямой. То — его брата, Ваню: живого, скулящего, как побитая собака, того, из кого нам ещё предстояло вытянуть остаток сведений.

А ещё — Высота сто двенадцать. Мелиоративный канал. Двадцать человек, два пулемёта. Карта тридцатых годов, на которой все наши гати и сухие гривы. И где-то в этом: второй проводник.

Где-то ближе к третьему часу ночи жар пошёл на убыль. Не полностью, конечно, тело всё ещё горело, но мозг перестал плавиться. Я сел на топчане, свесил ноги.

В голове был план: ударить по сбору на Высоте. Первыми, пока противник ещё копит силы у канала и ждёт проводника, пока не вышел организованной колонной. А чем именно бить — миной на подходах, зарядом по технике и боезапасу, засадой накоротке, — это решать уже на месте, когда увижу их лагерь своими глазами. Загадывать точнее, не видя местности, — только себя обманывать.

Для всего этого нужна взрывчатка. Много взрывчатки, а ещё капсюли, детонаторы. И время, которого у нас — сутки, может, меньше.

Я нашарил сапоги, натянул на ноги. Натянул на себя трофейную немецкую куртку и вышел из избы.

На дворе стояла та особенная ночная тишина, какая бывает только на болоте. Ни ветра, ни птиц. Только где-то далеко, невидимая за топями, ухала выпь. Туман лежал плотной пеленой, а я пялился на контур сарая…

Сарай… мне туда нужно?

Подошёл, отворил дверь, присел у порога привыкая к темноте. Потом разглядел Фрола — старик уже был там. Сидел на чурбаке перед низким столом, при свете огарка разбирая какую-то ветошь. Увидел меня, он кивнул и спросил:

— Не спится?

— Не спится.

— Ну, садись. Раз уж пришёл, помогай.

Фрол отодвинулся, освобождая место. На столе, разложенные на газете, лежали жёлто-серые кирпичи аммонала. Рядом моток детонирующего шнура, пара катушек бикфордова, коробка из-под патронов, в которой хранились капсюли-детонаторы.

— Слежался, — Фрол постучал пальцем по одному из кирпичей. — Лежал, поди, лет десять. В схроне было сыро…

— Надо крошить, — дополнил я его.

Взял в руки кирпич, повертел его…

Он действительно был твёрдым. Ногтём не царапался… и это было проблемой. Потому что вместо ровного детонационного фронта получали хлопок и чад, заряд не сработает как надо. Его нужно было измельчить… в крошку, в порошок, а потом уже засыпать обратно в мешочки или коробочки.

— Ножом? — спросил я.

— Ножом! Только не спеша, чтоб не пылить. Срезай тонко, слой за слоем, чтоб крошка ровная выходила…

Я сел, взял кирпич в левую руку, нож в правую. Первые несколько минут работали молча. Было слышно только скрежет лезвия по слежавшейся массе, шорох крошки, падающей на газету. И, кажется, собственное сердце. Я крошил аммонал и прокручивал в голове завтрашний день. Пока у меня были только слова Шрайбера да Вани: Высота, канал, двадцать человек, два пулемёта. Ни лагеря, ни подходов я в глаза не видел, а строить точный план вслепую — гиблое дело.

Значит, готовим универсально: несколько надёжных зарядов, которые лягут туда, куда решу уже на разведке, — под технику, под боезапас, на тропу выдвижения. И каждый — с запасом на осечку. Один не сработает — должен быть второй.

Я работал молча. Крошил кирпич, ссыпал крошку в мешочки из плотной ткани, которые туго обвязывал шпагатом, оставляя хвосты для детонирующего шнура. Каждый заряд был отдельным, с собственным капсюлем. Почему отдельный? Да потому, что если один не сработает, чтобы он не потянул «за собой» остальные.

— Фрол, — сказал я, не отрываясь от работы, — сколько у нас всего?

— Четыре кирпича. Это, считай, два с половиной кило в чистом виде. Плюс то, что в схроне осталось. Есть ещё кирпич, но его я не трогаю, на всякий. Шнура у нас около двадцати метров… хватит. Капсюли… — он открыл коробку, пересчитал, шевеля губами. — Десять штук.

— Мало.

— Что есть.

Я отложил нож. Взял один капсюль, повертел между пальцами. Маленький, медный, с открытым дульцем — гильза от охотничьего патрона, переоборудованная. Внутри гремучая ртуть, инициирующий состав. От удара, от искры, от детонирующего шнура, он вспыхивает и даёт детонацию, которая подрывает основной заряд.

— Погоди, — сказал Фрол. — Их сперва перебрать надо. Отсырели, поди, в схроне-то за столько лет.

Он придвинул свечу, взял первый капсюль, поднёс к свету — не в огонь, а поближе к пламени, — и прищурился, разглядывая дульце.

— Вот, гляди. — Он повернул капсюль ко мне. По медному ободку, у самого края, проступал зеленоватый налёт, кое-где белесый, будто соль. — Гремучка отсырела, окислилась. Такой либо вовсе не сдетонирует, либо пшикнет вполсилы и основной заряд не поднимет. В брак.

Он отложил его, взял следующий. Так, один за другим, перебирал он их при свече: щурился, скрёб ногтём налёт, тряс у уха. Я подсвечивал и молчал. По итогу вышло всё хреновастенько.

Шесть из десяти были «живыми». Итого — четыре надёжных заряда и по капсюлю на каждый. Оставалось два в запас. Точнее, один запас, на случай осечки. А второй… на всякий случай, который всегда наступает, когда его меньше всего ждёшь.

«Маловато… Если хотя бы один капсюль из шести подведёт на деле — один заряд не рванёт. И в самый нужный момент у меня не будет взрыва там, где я на него рассчитывал. А тогда посыплется всё…»

— Фрол, — я поднял голову, — что можно сделать?

— Ничего, — спокойно ответил тот. — Сухих — сколько есть, столько есть.

— А если сделать новые?

— Я не умею. Да и нет ингредиентов и лаборатории. Это надо у химика спрашивать, а у нас такого нет…

— Значит, работаем с тем, что есть.

— Получается, что так.

Мы вернулись к аммоналу. Крошили, фасовали, обвязывали. Я работал грамотно, точно, каждый узел проверял дважды, каждый хвост шнура отмерял с запасом. Фрол молчал. Я тоже. Было о чём говорить, но слова сейчас не помогали. Помогали руки.

К рассвету заряды были готовы. Четыре мешочка, каждый по шестьсот грамм аммонала в крошке, с вшитым капсюлем и хвостом детонирующего шнура. Плюс один запасной, без капсюля, на случай, если придётся подрывать что-то дополнительно. Я уложил их в холщовую сумку, переложив сухим мхом, чтобы не болтались.

— Куда ставить думаешь? — спросил Фрол.

— На месте гляну. — Я отложил очередной мешочек. — Пока не увижу их сбор, точнее не скажу. Одно ясно: заряды делаем отдельными, самостоятельными. Чтобы можно было сунуть хоть под ящик с патронами, хоть под колесо повозки, хоть заложить на тропе, где они пойдут.

— А если там всё голо, подойти не дадут?

— Тогда будем думать заново, уже глядя на их лагерь. — Я пожал плечами. — Загадывать наперёд, не видя местности, — только себя обманывать. Шрайбер сказал: лейтенант пойдёт по краю и накроет нас, как только обнаружит. Значит, они сами двинутся — вот тогда и ловить.

— Я не верю этому Шрайберу!

Фрол сказал это очень эмоционально. Я, даже, наверное, ожидал, что он кулаком по столу ударит, но этого не произошло.

— Фрол, я тоже ему не верю, — спокойно сказал я. — Но, понимаешь… его информация совпадает с тем, что Ваня набормотал. Два человека, которые сказали одно и тоже. Без сговора.

Фрол ничего на это не ответил. Коротко кивнул, а я, закинул сумку с зарядами на плечо и вышел из сарая.

* * *

Рассвет был серый, водянистый. Туман лёг ещё ниже, прижался к земле, а у кострища, на мокрых чурбаках, сидели мои люди. Зыков ближе всех ко мне, с винтовкой между колен. Архип, с автоматом на коленях. Чук, на корточках чуть поодаль, и Ганна, которая стояла у столба избы, скрестив руки. Даша вышла из погреба. За ней Вера, с младенцем, завёрнутым в одеяло. Петька с Мурзиком сидели у порога. Кошак, чувствуя общее напряжение, нервно дёргал хвостом.

Я обвёл всех взглядом, собрался с мыслями и начал:

— Значит, так. Сегодня мы с вами уходим. Делимся на две группы. Первая — гражданские. Ганна ведёт в Новики, тропой Чука, Дашу, Веру с ребёнком, Янку, Петьку с Мурзиком. Идёте тихо, быстро, без остановок. Ганна, ты помнишь дорогу?

— Помню, — кивнула девушка. — Чук показывал.

— Хорошо. В Новиках ждёте два дня. Если мы не вернёмся, уходите дальше. Куда? Увы, не подскажу, решите по обстановке.

Ганна кивнула.

— Даша, — я повернулся к ней. — MP-40 берёшь с собой, это основное. Патроны — все, что есть. А маузер, что я тебе оставлял, верни Зыкову: на рейде пригодится. Взамен на пояс возьми трофейный ТТ — в тесноте пистолет сподручнее. И запомни: если кто сунется на тропе — не геройствуй, уходи. Ты нужна Вере и ребёнку.

Даша хотела возразить, я это видел это по её лицу, по тому, как дёрнулся подбородок. Но всё же девушка промолчала. Только перехватила пистолет-пулемёт удобнее и кивнула.

— Вторая группа — боевая. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол. Чук — проводник. Выходим к Высоте, к мелиоративному каналу. Бьём по их сбору. Как именно — решим на месте, по обстановке.

— А пленные? — спросил Зыков.

Блин… точно, пленные. Трое. Шрайбер, связист и Ваня. Я не раз думал, что с ними делать, но ответа так и не нашёл. Увести с собой? Обуза, лишние рты, лишний риск на болотном переходе. Оставить? Сбегут, приведут немцев. Оставалось третье — то, что напрашивалось само и от чего меня мутило: поставить всех троих к яме и не тащить за собой. Зыков сделал бы это не поморщившись.

Но решать прямо сейчас было незачем. Шрайбер живым дороже мёртвого — язык, заложник, размен, если диверсия сорвётся. Связист с Ваней — обуза, но лишний ствол в руках у своих на переходе тоже не помешает: понесут заряды, пойдут первыми на топляке. А пуля им достанется всегда — что здесь у ямы, что по дороге. Так что тащим. Решу по обстановке.

— Забираем, — сказал я. — Выведем из ямы, свяжем и тащим с собой. По дороге решу.

Зыков посмотрел на меня с таким выражением лица, словно молча спрашивал: «А зачем они нам?». Но старшина не стал спорить. Только кивнул.

— Гена, — я повернулся к Сидорову, — ты и Архип следите за пленными. Достаньте их из ямы, проверьте путы на руках.

Сидоров и Архип поднялись, пошли к яме. Я отвернулся, проверил сумку с зарядами.

— Фрол, — окликнул я старика. — За заряды на месте отвечаешь ты. Ставить будешь там, куда покажу.

— А чего сам не поставишь? — Фрол поднял бровь.

— Поставлю, если придётся. Но ты сапёр, а я так, самоучка. Шнур отмерить, капсюль обжать, заложить, чтоб наверняка рвануло, — это по твоей части. Моё дело — выбрать, куда и когда. Разберёмся на разведке, когда увидим, что там у них.

— Ладно, — Фрол поднялся, вытер руки о штаны.

— Готово! — крикнул Сидоров от ямы. — Вытаскиваем!

Я обернулся. Гена и Архип стояли у края ямы, подтягивая верёвки. Повязки с глаз я велел им снять ещё внизу: водить троих кругами теперь было незачем — уходим совсем. Первым вытащили молодого связиста. Тот щурился от света, моргал, тёр покрасневшие запястья. Потом достали Ваню — этот даже головы не поднимал, совсем «сдался», оно и к лучшему. Последним — Шрайбера.

Я скользнул взглядом по пленным. Верёвки на запястьях за ночь в яме разбухли, потемнели от сырости — но разбухшая пенька только туже садится, а узлы Гена с Архипом уже проверили по моему приказу. Придраться было не к чему. В том-то и беда.

Шрайбер, попав на свет, сразу выпрямился. Не щурился, был спокоен, оглядывал нас, изучал… Я видел, как его взгляд скользнул по сумке на моём плече, по зарядам, что оттопыривали ткань. Понял, что мы уходим, и оценил, что мы берём с собой. И мне это очень не понравилось.

— Ганна, — я повернулся к девушке. — Уводишь своих, прямо сейчас.

— Может мы… — начала было она, но я тут же перебил.

— Не нужно ждать, когда мы закончим. Идите, пока туман низко и скрывает вас.

Ганна коротко кивнула. Повернулась к своей группе:

— Ладно, готовы? — дождалась кивком и велела. — Пошли!

Даша обернулась. Посмотрела на меня, потом подошла, протянула руку. Я, конечно, был удивлён, но всё же пожал её. Она слабо улыбнулась и попрощалась:

— Береги себя, Стас…

— Ты тоже.

Она кивнула, подобрала MP-40 и пошла за Ганной. Вера шла, прижимая младенца. Янка — с узлом. Петька — с Мурзиком на руках.

— Ну, — сказал я, — с Богом.

И в этот момент всё полетело к чертям.

Ваня стоявший между Геной и Архипом, понурый, вялый, вдруг ожил. Он рванулся вбок, выворачивая руку из ослабшей петли, и ударил Сидорова головой в лицо. Гена отшатнулся, хватаясь за винтовку, а Ваня уже бросился на Зыкова. Зыков, стоявший в трёх шагах, не ожидал удара, Ваня налетел на него всем телом, сбивая с ног. Оба рухнули в грязь, и Ваня, чьи руки уже были свободны, ибо верёвка болталась на запястьях, вцепился Зыкову в горло.

Я потянулся к «Парабеллуму» и тут услышал крик.

Шрайбер.

Пока все смотрели на Ваню, он метнулся в сторону. Не к лесу, не к гати, а к Даше. Даша, которая ушла от лагеря всего на двадцать шагов и обернулась на шум. Шрайбер налетел на неё, одной рукой обхватил за шею, другой рванул с пояса кобуру с пистолетом, который Даша носила на ремне. Я сам утром велел ей взять его на пояс, а в горячке боя выпустил это из виду.

Связист, рыжий, щуплый, тот самый, которого все считали трусом, тоже дёрнулся. Его верёвки… Я увидел: верёвки на его руках болтались, едва держались. Он выскользнул из них, как из рукавов, и бросился на Сидорова, который ещё поднимался с земли. Сшиб его с ног, и они покатились по грязи. Гена хрипел, рыжий молотил его кулаками по лицу.

Всё это заняло — сколько? Три секунды? Четыре? Я стоял с «Парабеллумом» в руке, и передо мной, три схватки одновременно. Зыков и Ваня — на земле, катаются, Зыков тянет к горлу Вани, Ваня — к глазам Зыкова. Гена и рыжий — у ямы, Гену бьют, он закрывается, но не выдерживает. Архип — в стороне, вскидывает автомат, но не стреляет: в гуще боя своих не отличит от чужих.

И Шрайбер.

Шрайбер стоял за Дашей, прижимая её к себе. Левая рука была на её горле, правая, с пистолетом, прижатым к виску санитарки.

— Брось оружие! — крикнул Шрайбер. — Брось оружие или я стреляю!

Он говорил по-немецки, но всё было понятно без перевода. Ствол его пистолета ввинчивался Даше в висок, палец немца лежал на спуске.

Я поднял «Парабеллум».

Даша не кричала, не билась. Она нашла меня глазами поверх чужого плеча и смотрела так, будто уже прощалась. Те самые глаза, что минуту назад были тёплыми, когда она жала мне руку: «Береги себя, Стас…»

А рука у меня дрожала. Жар, четыре ночи без сна, кровь под топчаном — всё выбрало именно эту секунду, чтобы напомнить о себе.

Пятнадцать метров. И её голова между мной и целью.

Выстрелю, промахнусь на палец — убью её сам. Опущу ствол — Шрайбер положит нас обоих, а потом доберётся и до тех, кто сейчас бредёт по тропе в тумане: до Веры, младенца, до Петьки.

Немец это понимал. И улыбался…