Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:

«Понял».

Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.

Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.

Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.

Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.

— Ты готов? — спросил я. — Пора решать по Кулаковым.

— Готов.

— Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу — значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.

— Идём.

Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку — его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.

Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.

— Где немцы? — заговорил я наконец. — Сколько их? Откуда пойдут?

Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.

— Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…

Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:

— Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?

— Я не…

— Значит, слушай сюда, Иван, — Зыков разогнулся. — Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что-либо говоришь, либо в могилу. Ну.

Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как-то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:

— Значит так, Ваня. Расскажешь всё — умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать — умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?

Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.

И сломался.

Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.

— Немцы… они… дня через два только пойдут…

— Куда?

— Опушку болота прочёсывать… — Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. — Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь… а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…

Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.

Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…

Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.

— Веди его к яме.

Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.

У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.

— Поднимай, — велел я, кивнув на яму.

Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.

— Чего уставился, трус⁈ — заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. — Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!

Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.

Стёпка вдруг перестал биться. Сплюнул кровь с землёй и осклабился — снизу вверх, мне в лицо.

— Режь, — прохрипел он. — Режь, командир. Только поздно уже. Я немцу про топь ещё третьего дня сказал. Про дым ваш, про то, что живёте тут. Гать показать посулился — так он и без меня дойдёт.

Он захлебнулся смешком, перешедшим в кашель.

— Ты меня в яму, а он придёт. И бабу твою найдёт, и щенка её, и всех, кого по деревням рассовали. Немец дотошный, никого уберечь не сможешь. Меня закопаешь, так он другого сыщет. Я тут не один такой умный…

— Это за то, что ты знал тропы и хотел провести по ним врага, — сказал я ровно. — За то, что продал своих соотечественников за мешок муки.

Достал нож, обхватил рукой лоб Стёпы — и всё.

Стёпка дёрнулся, у него булькнуло в глотке, и он обмяк. Я столкнул его в яму. Немцы внизу шарахнулись — тело с мокрым шлепком ударило по земле, кого-то задело плечом. Связист коротко вскрикнул и отполз к стенке. Шрайбер не вскрикнул. Только замер, подняв лицо вверх, будто считал секунды до следующего трупа.

Ваня завыл. Зыков отпустил его, и тот рухнул на землю, забился головой о мох. Потом, как червяк, пополз к краю ямы — но старшина ухватил его за ноги и оттянул.

Я не стал слушать нытьё. Велел Гене достать Шрайбера и притащить в баню, а сам развернулся и пошёл прочь, к стене бани. Прислонился спиной к шершавым брёвнам и закрыл глаза.

Я только что казнил человека. И от осознания того, что внутри у меня пусто, нет никаких эмоций. Меня бросило в дрожь.

Стоял и смотрел на свои дрожащие пальцы и понимал: иначе было нельзя. У меня не было ни тюрьмы, ни судей, ни палачей. Только я и ответственность за тех, кто мне доверил свои жизни.

Стёпа — куда хуже немца. Фрицы пришли сюда по приказу, воюют за свою веру в победу и верят бреду фюрера, а этот — предатель. Хотел получить свои тридцать серебряников. У него был выбор. Отказаться. Сделать вид, что согласен, а самому предупредить своих. Но он выбрал сторону врага. И путь для таких, как он, всегда один.

Кому-то это покажется оправданием убийства. Мне — нет. Это просто факт. Война переписывает правила.

Ваня тоже умрёт. Только не сейчас. Сначала мы вытащим из него всё до последнего слова.

Через пару минут ко мне подошёл Зыков. Он не стал говорить подбадривающих слов, просто встал рядом, прислонился к стене и молчал. Мы простояли так минут десять.

— Гена Ваню держит, — наконец доложил Зыков. — Тело Стёпки в яме. Надо будет его оттуда достать да закопать подальше, в топи.

Я мотнул головой:

— Нет. Там же и оставим. И остальных — там похороним. Закончим с немцами, с Ваней — и закидаем яму землёй. Да приворошим сверху чем-нибудь.

— Фролу это не понравится. Даже если мы уйдём, он-то может остаться. Земля его как-никак. А тут трупы рядом… сам понимаешь.

— Не думаю, что останется, — ответил ему. — Будь моя воля, я бы этих сволочей и закапывать не стал.

— Найдут же.

— Вот именно. В общем, пусть Ваня пока там посидит. Суньте ему тряпку в пасть, чтоб не орал. А там я подумаю, что и как.

Я отлепился от стены и пошёл обходить лагерь. После таких вещей нельзя сразу садиться. Нужно двигаться, иначе дурные мысли могут накрыть и сожрать заживо.

Первым делом проверил посты. Петька сидел у корней сосны. Увидев меня, он вытянулся, хотел по привычке доложить о ветре и отсутствии движения, но осёкся.

Я, повторюсь, плохо читаю чужие эмоции, но тут понял: Петька тревожился.

Я коротко кивнул ему, ничего не сказав, и двинулся дальше. По пути встретил стариков — они, понятное дело, уже были в курсе.

— Держись, командир, — сухо произнёс Архип. — На твою долю много выпало.

Я лишь кивнул и повернулся к Даше. Она стояла у погреба, скрестив руки на груди. Вой Вани, наверное, слышали даже там. Или она просто увидела мои руки.

Я ждал привычного — «сволочь ты, Стас». Но сейчас она промолчала. Только смотрела долго, будто заново меня разглядывала.

— А тот, второй? — спросила она наконец. — Ваня.

— Живой, — ответил я. — Пока.

Она кивнула и ничего не добавила. И это её молчание сказало больше слов: спорить она уже не будет.

— Как Вера? — спросил я, чтобы уйти от этого.

— Держится. Ребёнок спит. Температура не растёт. Если будет бой, надо уводить их в Новики. По тропе Чука.

— Уводить будем и без боя, — ответил ей. — Тропу поведут Ганна с Чуком, они её знают. Твоё дело — Вера, ребёнок и все, кто в дороге свалится. Петьку возьмёшь тоже. Вера окрепнет — и вам тут больше нечего делать.

Она кивнула и скрылась в дверях. А я направился к Шрайберу.

* * *

Немца уже достали из ямы. Посидеть в темноте бок о бок со свежим трупом — это тоже психологический прессинг. Он сидел в углу, связанный по рукам и ногам. И первое, что бросилось в глаза, спокойное лицо. Слишком спокойное для того, кто только что вылез из ямы с мертвецом.

Услышав шаги, он поднял голову, улыбнулся. Но то ли что-то заметил в моём лице, то ли просто понял, к чему пойдёт разговор, ухмылку убрал.

— Ты знаешь, что я сделал? — спросил я по-немецки. — Понимаешь, на что я способен?

Шрайбер чуть приподнял бровь, будто удивился моему акценту и медленно кивнул.

— Знаешь, за что? — продолжил я.

Немец наклонил голову, не сводя с меня глаз.

— Да. За предательство, — голос у него был хриплым. — За то, что он предал свою страну ради муки. Пошёл против своих. Ты убил его над нами.

Я усмехнулся без капли веселья.

— Да. И если ты думаешь, что для меня есть разница между тобой, немцем, и этим уродом, то ты сильно ошибаешься. Вы для меня одинаковы. Враги. И неважно, кто в какой форме и на каком языке говорит.

Я сделал паузу смотря на немца. Шрайбер не отвёл взгляда. Слушал внимательно.

— Ты умный человек, Шрайбер, — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Ты понимаешь мой язык, ты всё это время слушал, считал, ждал. Так вот. Сейчас ты скажешь мне правду. Без игр и попыток тянуть время. Где ударят немцы? Как пойдут?

Я поднял «Парабеллум» так, чтобы немец видел тёмное жерло ствола.

— Ты умный. Ты понимаешь, что будет дальше. И если скажешь что-то полезное…

— Проживу на один день больше, — сказал он на чистом русском. — А может, и на два.

Вот и всё. Три дня я проверял его на мелочах — корень, шаг, ухмылка, вчерашнее «понял». Не выдумывал. Он понимал нас с самого начала. От того, что я был прав, легче не стало. Стало только холоднее.

— Верно, — я тоже перешёл на родной язык, будто мы всегда так и говорили. — А будешь молчать или врать — сам понимаешь.

— Я не простой солдат.

— Может быть, — я улыбнулся. — Только зачем мне лишний рот? Выведу тебя к той же яме — и ляжешь вместе со своими.

— Ты убьёшь остальных пленников?

— Да, — я спокойно ответил. — Какая разница, сколько там будет трупов: два, три, больше? Ты, связист, этот Ваня… Это же война.

Шрайбер долго смотрел на меня. Мы будто играли в гляделки, и я почему-то твёрдо решил не моргать первым. В его взгляде была оценка: ищет ли он во мне тень неуверенности, блефую ли. Но искать было нечего.

Вскоре Шрайбер отвёл глаза.

— Ты глупый русский, если думаешь, что можешь остановить нашу армию, — сказал он. — Но раз тебе так хочется верить в «лучшее», то знай: лейтенант Юргенс не полезет в топь. Он пойдёт по краю, и накроет вас, как только обнаружит.

— Не глупый, — ответил я. — Где точка сбора? Откуда твой лейтенант начнёт поиск?

— Высота сто двенадцать. Там, где мелиоративный канал пересекает опушку.

— Сколько поисковых групп? Кто в составе?

— Пока одна. Штурмовая. Двадцать человек. Два пулемёта. И, — он чуть усмехнулся, — проводник, который обещал показать гать, чтобы взять вас в клещи. То, что ты убил этого, — он нахмурился, — ничего не решит. У нас есть другие проводники.

Внутри у меня похолодело. Ещё один? Кто-то ещё знает гать?

— Другие? — я не дал голосу дрогнуть. — Кто?

— Русский, — он снова улыбнулся, уже злее. — Не последний в этих краях.

Врёт или тянет время? По его лицу было не понять. Но сбрасывать со счетов такое я не мог: если у Юргенса и вправду есть второй местный, то все мои мысли летят к чёрту.

— Карта? — я сузил глаза. — У них есть карта?

— Да. Лейтенант Юргенс раздобыл карту мелиорации тридцатых годов. На ней все сухие места и старые гати. Ваш человек кое-что уточнил.

— Но без проводника карта — просто бумага. Болото меняется. Гати гниют.

— Именно поэтому проводник им и нужен, — согласился он. — И он у них есть.

— Это всё?

— Достаточно, чтобы вы поняли: у вас нет шансов, — Шрайбер выпрямился, глядя на меня с холодным высокомерием. — Сдайтесь, пока не поздно. Юргенс не убивает тех, кто не сопротивляется. А я ему нужен — он с радостью обменяет меня на ваши жизни.

— Спасибо, что не стал играть в героя, — я поднялся, пропустив его совет мимо ушей. — А верить в непогрешимость немецкой машины — это твоё право.

Я открыл дверь и окликнул я Сидорова:

— Гена, отправь немца обратно в яму.

Сидоров вздёрнул Шрайбера за локоть и повёл к выходу. Тот не упирался — шёл спокойно. Уже в дверях он на миг обернулся, но я не дал ему поймать мой взгляд.

Голова была ясная, как после удара об лёд. Теперь у меня была конкретика: место, карта. И одна поганая неизвестность. Кто второй проводник и сколько ещё таких предателей будет?

* * *

Светало. Медлить было нельзя. Каждый час теперь мог стоить нам жизни.

— Зыков! — окликнул я старшину. — Гену, Ганну, Фрола, Архипа — ко мне. Живо.

Совет собрался через пять минут. Я без предисловий выложил всё, что вытянул из Вани и Шрайбера. И услышанное многим не понравилось.

— Двадцать человек, — Фрол сплюнул. — Да они нас задавят, если попрут в нашу сторону! Отсиживаться нам надо…

— Не попрут, если не дадим им развернуться, — отрезал я. — Ждать удара здесь — самоубийство. Сидеть в обороне на гати — тоже. Скосят из пулемётов с гривы, на болото даже не полезут. Или миномётом накроют. Разведку мы снимем, на ловушки Фрола часть их напорется, но проблему эту не решит.

— Уйти глубже? — спросил Сидоров, но уже без прежней уверенности.

— С Верой, младенцем, пленными и людьми в Новиках? Утопим в трясине. Спрятаться? У них карта мелиорации и проводник. Держать только гать? Они нас просто обойдут по сухой гриве и расстреляют сверху. Значит, вариантов остаётся мало.

— Командир, — подал голос Сидоров. — Так что делать-то будем?

— Решение у нас одно: бить первыми. Там, где они считают себя в безопасности и где нас не ждут.

— По их сбору? — уточнил Зыков. — По Высоте?

— По ней, — подхватил я. — Пока они собираются у канала и думают, что охотники здесь они. Мы ударим по ним малой группой подготовив ловушку.

— Почему просто не уйти? — спросила Ганна. — Мы ведь и раньше…

— Немцы не дураки, они уже опрашивают местных. Стёпка перед смертью не врал: про топь и дым он им доложил, гать вести подрядился. А если доберутся до Новиков — им и списка не понадобится: женщина с младенцем, дети с хутора, старики без скота, люди без вещей, те, кого раньше в Новиках не видели, — всё само на них укажет. Один испуганный язык, и у Юргенса будут и приметы, и имена. Уйдём мы, а потом немцы пройдут по Новикам и тех, кого ты, — я посмотрел прямо на неё, — своими руками увела в безопасное место, поставят к стенке. Увести туда людей и не тронуть Юргенса — значит привести их прямо под пулю.

— А если тронуть? — тихо спросил Зыков.

— Разнесём ему сбор на Высоте — прочёсывать опушку станет некому. Ни гати, ни грив, ни Новиков. Пока он соберёт новую группу и дождётся приказов, мы уже уйдём. Вот тогда список — просто бумага.

Ганна сжала губы и промолчала. Она не согласилась вслух. Просто поняла, что спорить тут уже не с чем.

— Нас слишком мало для двадцати человек, — Зыков скрестил руки на груди. — Одно дело — двух браконьеров по кустам ловить. Другое — боевую группу вырезать.

— Потому и говорю: диверсия, — я повернулся к Фролу. — У тебя же много взрывчатки?

Тот молча кивнул.

— Вот её и возьмём. План в общих чертах есть, осталось на месте всё организовать. Фрол здесь всё знает — и Кукуевку, и подходы к опушке, он и поведёт нас к Высоте. А ты, — я снова обратился к Ганне, — уводишь наших. Вера с младенцем, Даша, Чук, Петька — в Новики. Тропой Чука. Если через два дня мы не вернёмся…

— Я поняла, — она перебила меня. — Увожу всех в Новики.

— И Шрайбера с собой, — я усмехнулся. — Живой он ещё сгодится: обменяете на свои жизни, если у нас не выйдет.

Совет начал расходиться. Люди поднимались, разбирали оружие, тихо переговаривались — у каждого теперь была своя задача. А я задержался, смотря в одну точку, прокручивая в голове план…

— Стас, — окликнул Зыков от кострища. — Ты идёшь?

— Иду, — сказал я и поднялся. Права на ошибку у нас нет…