Жилось ему тяжело. Хотя он думал, что нормально.

Там хлеба кусок украдешь, здесь тетке, с базара которая идет, в ноги кинешься, а там и котомку можно пощипать: может, свезет со съестным.

В еде был непривередлив. Что найдет, что когда-то называлось, то и съест. А воды в реке полно. С одежкой тоже было просто: на помойках всяко валялось. Не бог весть что, так мы люди непривередливые.

Родителей, как водится сейчас у большинства, не было. Как-то взяли в один день и сгинули. Он, прознав про то, поскулил маленько, всплакнул, как щеночек маленький, да есть захотелось – пошел в люди. А в городе-то никто никому не нужен, особенно пришлые. Ни поесть толком, ни попить. Купался, правда, в речке регулярно. Но это пока тепло было. Многие шайки его к себе зазывали – не шел к ним, опасался. Мало ли что. Режут там, говорят. За здорово живешь. Марафета нанюхаются пацаны, а уж что кому примерещится, кто ж знает. Поэтому в такие артели не ходил.

Хотел грузчиком хоть немного на барже подработать – не брали: мал, одним арбузом придавить может. И смеялись – впрочем, беззлобно. Подкармливали иногда.

А он с ужасом думал, что́ будет зимой. Без еды, без тепла. У многих его сверстников вши, дизентерия.

Ничего не понятно, в общем.

И тут как-то прикорнул под вагоном с углем (там теплее), а проснулся от веселого здорового голоса и от того, что за ноги его кто-то тянет. Попробовал лягнуть – там засмеялись и одним рывком поставили на землю.

– Ишь какой люмпен-пролетарий нашелся! – беззлобно рассмеялся молодой человек вполне культурной внешности. Чистый. – А теперь пойдем со мной. Советская власть не для того революции делала, чтобы такие мальчишки под вагонами помирали от голода. Понял? А теперь вперед! Для вас чистые дома поставили – детскими называются. Будешь в чистоте, в тепле, накормлен. Учить тебя будут, понял? – весело говорил парень.

– Дяденька хороший, а ты кто ж такой? – все-таки спросил он.

– Комсомолец, и ты таким вырастешь. Если бунтовать не будешь.

Так они потихоньку шли до обещанного детского дома, а Алёшка Кошмариков, которому было всего-то около шести годочков, всё думал: «Кто ж такие люмпен-пролетарии и не обидно ли это звучит?»

Стоял на дворе 1921 год.

– Да, умеешь ты, Ворон, тему выбирать, после сегодняшнего – как раз, – сказал Отрывкин. – Спасибо тебе огромное.