Манюня Остроносовна Крылатова чувствовала себя прекрасно.

Она жила в отдельном старом доме, принадлежащем одному пенсионеру. Писателем он был, вот и назвал ее так звучно-бестолково. Жили они почти душа в душу. Некоторые перебранки, беганье по всему дому с полотенцем и нечленораздельными обрывочными фразами «Догоню – убью! Манюня, никуда не денешься!» она принимала за игру. И потом, если бы хотел убить, то не называл бы так ласково. А еще вечерами, когда зажигалась настольная лампа на веранде, он частенько ей вслух читал отрывки написанного и советовался: «Ведь хорошо же, согласись?»

Она иногда соглашалась; но иногда ей не нравилось, и она по-своему выражала недовольство – тогда начиналась беготня и возмущенные крики.

В общем, жили дружно. Скучно точно не было.

Она была уже не так молода и частенько слышала от него: «Эх, Манюня, вот случись что с тобой – скучно ведь будет…»

И вот пришло ее время: отпущенные ей природой почти два месяца жизни – это же вечность, господа! – закончились.

Однажды вечером, не услышав знакомого «з-з-з-з-з-з», писатель огорчился и даже больше – расстроился: «Вот и ты меня, Манечка, бросила».

А с утра на их круглом столе на веранде он увидел ее трупик. Маленький трупик его Манюни-комарихи.

Сколько крови ею выпито было! И все равно ему стало почему-то очень грустно.

Он взял спичечный коробок, положил туда маленький трупик и закопал под березкой около дома.

И тут его посетила ужасная мысль: «А вдруг она оставила потомство?!»

Этого бы он точно не перенес.