Мы шли вдоль ручья, держась в тени. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, почти не грело. Я прокладывал путь через папоротники и валежник. За мной брела Катя, тяжело дыша. Позади плелась баба Нюра, опираясь на палку, которую я сломал для нее у ручья.

Рекс бежал впереди, то и дело скрываясь за поворотами русла. Он был нашим авангардом, ушами и глазами.

«Впереди чисто, — доложил он мысленно. — Пахнет лягушками и гнилым деревом. Никого».

От этого стало чуть спокойнее, но ненадолго. Немцы были совсем рядом, их колонна шла по дороге, а вдоль них всегда есть тропы.

«Слушай не только лес, но и дорогу, — мысленно отправил я Рексу. — Если услышишь звук железа или многих людей, их запахи — сразу предупреждай»

«Понял!»

Мы шли уже пару часов. Ноги гудели, в боку закололо. Видно, я слишком много потребовал от тела шестнадцатилетнего пацана, не привыкшего к таким длинным переходам… Я остановился, давая передохнуть спутницам.

— Егорка, может, присядем? — голос бабы Нюры дрожал. — Сил уж нет.

Я огляделся. Место было не самое удачное — низменность, открытая с одной стороны.

— Еще немного, бабушка. Найдем возвышенность, там и отдохнем. И завтракать пора.

При слове «завтракать» Катя безнадежно посмотрела на мой узелок.

Я улыбнулся ободряюще:

— Все будет хорошо, Катюша! Вот увидишь.

Хорошо-то хорошо, а вот с продуктами у нас вопрос вопросов. Надо его решать.

«Рекс, — сосредоточился я. — Ищи не только воду. Ищи еду. Птицу, зайца… что сможешь.»

«Было что-то, быстрое, — сразу откликнулся пес. — Пахнет вкусно. Но убежало в дыру.»

«Потом поймаем, сейчас не будем задерживаться,» — мысленно обнадежил я его и себя.

Мы снова двинулись в путь, поднимаясь на пологий склон. Спустя полчаса Рекс сообщил об интересной находке.

«Здесь странно. Пахнет деревом и пеплом. Есть яма в земле.»

Я приказал ему подождать и, пригнувшись, полез вперед сам. Через заросли крапивы и малины я увидел то, о чем он говорил. Полуразвалившаяся землянка, почти скрытая под слоем земли и мха. Кривая дверь из жердей едва держалась. Рядом — заросшее бурьяном пепелище.

— Стоп, — скомандовал я своим. А псу: «Рекс, обойди вокруг, проверь!».

Он бесшумно скользнул между деревьями. Через минуту пришел ответ: «Никого. Запахи старые. Очень старые».

Это было лучше всего.

Я раздвинул крапиву и подошел к землянке. Дверь со скрипом поддалась, открыв темную, пропахшую сыростью и плесенью нору. Внутри было тесно, на земляном полу лежала гнилая солома.

— Что это, Егорка? — испуганно спросила Катя, прячась за мою спину.

— Старая охотничья заимка, видать, — ответил я, вспомнив Катины рассказы из другого времени, когда она была старше, а я моложе. — Здесь можно передохнуть.

Баба Нюра, тяжело дыша, опустилась на землю.

— Слава Богу… Хоть кров над головой.

Мы зашли внутрь и глаза постепенно начали привыкать к полумраку. Убогое убежище казалось сейчас самыми роскошным домом. Я сбросил с плеч узел, вытащил флягу с водой и остатки сала.

— Надо экономить, —сказал я, разрезая ножом заветренный кусок на три части. — Неизвестно, когда еще поедим. Не торопитесь, пережевывайте тщательно.

Мы ели молча, жадно проглатывая скудные пайки. Катя, съев свой маленький кусочек, вдруг разрыдалась.

— Хочу хлеба… И маму…

Баба Нюра притянула ее к себе, качая головой.

— Потерпи, рыбка, потерпи… — ее голос сорвался, и она уткнулась лицом в волосы девочки.

Я разделил свой кусочек пополам с псом.

«Спасибо, хозяин,» — уткнулся Рекс носом в мою ладонь.

«Тебе спасибо, дружище…»

Перекусив, мы с Рексом вышли наружу, чтобы проверить периметр. Пес настороженно вслушивался в лес.

«Слышал крик испуганной птицы, — сообщил он. — Далеко. Но кто-то есть».

«Понял. Дежурь здесь, — мысленно приказал я. — Я внутри пока разберусь».

Вернувшись в землянку, я увидел, что Катя, исчерпав силы, уснула на соломе, прижавшись к бабе Нюре.

Все тревоги, омрачавшие ее ангельское личико, исчезли, и теперь моя маленькая бабушка была похожа на херувимчика со старинных Рождественских и Пасхальных открыток.

Баба Нюра сидела, глядя в одну точку, и тихо молилась.

— Бабушка, — тихо окликнул я ее. — Ты тоже отдохни. Я подежурю.

Она медленно перевела на меня взгляд.

— Откуда в тебе это, Егорка? — прошептала она. — Рассудительность эта… Ты вчера ешо был совсем другой, растерянный… Мальчишка и есть мальчишка. А сегодня… Словно тебя подменили. Как будто взрослый мужик стал.

Я сел напротив нее, не зная, что ответить. Обманывать женщину не хотелось.

— Может, и подменили, — горько усмехнулся я. — Молния, бабушка… Не знаю, как лучше сказать. Она будто… все внутри перевернула. Словно я прожил уже много лет, а теперь очнулся здесь. Прошлое почти не помню. Как будто заново на свет родился.

Это была полуправда, максимально близкая к реальности, которую я мог себе сейчас позволить.

Баба Нюра внимательно смотрела на меня усталыми глазами. По щеке скатилась слезинка.

— Вещий сон, что ли… — протянула она задумчиво. — Да, слыхала от стариков. Бывает и такое. Человек после смерти возвращается другим. Ведающим.

Она помолчала, а потом кивнула, будто что-то решив для себя:

— Ладно. Не нам, грешным, судить о промысле Божьем. Ты сейчас наша голова, тебе и карты в руки. Только… — она понизила голос до шепота, — Катьку-то береги, она совсем еще дите, да и без матери теперь…

— Я буду беречь. Тебя и Катю, — твердо пообещал я, и это была не ложь. — Вы для меня дороже всего на свете.

Внезапно Рекс, сидевший у входа, напрягся и издал тихий, предупреждающий рык: «Хозяин! Идут».

Я вскочил, сжимая нож, а баба Нюра замерла, схватив за руку спящую Катю.

«Сколько? Где?» — мысленно выдохнул я.

«Не знаю. Слышу. Шаги. Топ-топ. Много. И голоса.»

Шаги и голоса доносились с запада. Я прильнул к щели между дверными косяками, вглядываясь в лесную чащу.

И увидел их. Это были не немцы. По тропе, едва заметной среди деревьев, брела разношерстная толпа людей.

Оборванные, грязные, с пустыми, безучастными лицами. Человек пятьдесят. Женщины, старики, несколько детей. Они шли, почти не разговаривая, лишь изредка кто-то из взрослых окликал уставшего ребенка.

— Свои… — облегченно выдохнула баба Нюра, заглянув мне через плечо. — Беженцы.

Однако наше облегчение было недолгим. Вместе с чувством «своих» пришла и тревога: «Большая группа — это и больший шанс быть обнаруженными. И голодных ртов станет больше… Нет. Придется пропустить».

— Сидим тихо, — приказал я. — Пропустим их.

Мы затаились, наблюдая, как мимо нашей землянки, не подозревая о нашем присутствии, проходят люди. Они шли, уставшие, сломленные. Вдруг один из мужчин, шедший в голове колонны, поднял руку.

— Стой! Здесь тропа раздваивается.

Люди остановились, замер и я внимательно вслушиваясь. Они стояли в двадцати метрах от нас.

— Куда идти-то? — растерянным голосом спросила женщина. — Все деревни по дороге спалены…

— На восток, сказывали, может получиться прорваться к своим.

— Какие свои⁈ — резко оборвал его другой, более молодой голос. — Они сами тикают. Бросают нас.

В толпе поднялся многоголосый ропот.

— Надо бы воду найти, — сказал кто-то. — Дети измучились.

И в этот момент Катя, разбуженная голосами, вскрикнула во сне от испуга. Все замерли, а головы людей повернулись в нашу сторону.

— Кто здесь? — грозно крикнул тот самый мужчина из головы колонны. — Выходь!

Я мысленно выругался, сжимая рукоять ножа.

— Там кто-то есть! — раздался визгливый женский голос из толпы.

Я видел их испуганные, озлобленные лица, повернутые к нашему укрытию.

— Выходи, говорю! А то стрелять будем, — прикрикнул тот самый мужчина, и в его руке я увидел старый охотничий обрез.

Угроза была реальной.

Мы затаились, застыв в полумраке землянки. Даже Рекс замер, лишь его уши нервно подрагивали, улавливая каждый звук снаружи.

Выйти нельзя. Большая группа — это шум, внимание, лишние рты, еще — потеря контроля. Я не мог так рисковать Катей и бабой Нюрой.

— Молчите, — едва слышно прошипел я, прижимаясь к стене у щели. — Не дышим.

Снаружи наступила напряженная пауза. Беженцы, должно быть, вглядывались в заросли, пытаясь разглядеть источник звука.

— Показалось, — нерешительно проговорил кто-то. — От усталости ужо чудится.

— Нет, я точно слышал! — настаивал другой. — Дитя плакало.

Мужчина с обрезом сделал несколько шагов в нашу сторону. Я видел его запыленные сапоги всего в десяти метрах от землянки.

— Эй, там!

Я стиснул зубы, не отвечая. Баба Нюра закрыла ладонью рот Кате, хотя девочка и так онемела от страха, широко раскрыв глаза.

— Брось, Степан! — устало сказала какая-то женщина. — Кому там в этой глухомани найтись? Зверь какой, небось, а нам идти надо. Только время теряем попусту.

Мужчина помедлил мгновение, потом нехотя сплюнул.

— Ладно, черт с ним, идем.

Он развернулся и зашагал по правой, более натоптанной тропе. Люди послушно потянулись за ним. Их шаги и голоса постепенно затихали, растворяясь в лесу.

Мы сидели неподвижно еще долго после того, как последний звук угас: я научился не доверять тишине.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Ушли?»

Пес, все это время чуявший уходящих своим «внутренним радаром», наконец, расслабился: «Ушли. Далеко».

Только тогда я позволил себе выдохнуть с облегчением.

— Слава Тебе, Господи, — перекрестилась баба Нюра, и рука ее дрожала. — Пронеси, Господи… Егорка, а ведь могли бы и мы с ними… Вместе-то оно…

— Нет, бабушка, — тихо, но твердо прервал я ее. — Их много, и они сильно шумят. Немцы, скорее всего, быстро обнаружат эту группу, а с нами… с нами Катя.

Она посмотрела на меня, потом на спящую, но все еще всхлипывающую Катю, все поняла.

— Ты прав, касатик… Прав!

Я вышел наружу, убедиться, что вокруг чисто. Лес жил своей жизнью: щебетали птицы, стрекотали кузнечики. Рекс, довольный, что тревога миновала, тыкался мне в ладонь мокрым носом.

«Голодно, хозяин!» — прозвучала в голове простая мысль.

— Знаю, дружище, знаю, — потрепал его за ухом. — Подождем до вечера. Попробуем на ручей сходить, рыбу поймать…

Мы вернулись в землянку. Катя снова погрузилась в тревожный сон. Баба Нюра, уставшая прилегла рядом, и вскоре ее дыхание успокоилось. Я остался на страже, сидя у входа с ножом на коленях. Подумав, решил заночевать здесь. Надо набраться сил. Дальше втянемся в ритм, должно пойти легче.

Ночь в землянке прошла спокойно. Мне тоже наконец-то удалось выспаться. Жаль, с едой было совсем худо. Ну да ладно, лес не пустыня. Прокормит.

— Бабушка, Катя, — тихо окликнул я их. — Просыпайтесь. Пора. Надо идти, пока еще окончательно не рассвело.

Они послушно, хоть и с трудом, поднялись и мы вышли из землянки.

«Где-то здесь, в этих лесах, уже должен формироваться тот самый отряд 'Ястреб», — пронеслось в голове… «Уже к осени они станут головной болью для немцев. А в апреле их ждет западня. Надо найти их до этого».

— На восток сейчас нельзя, — тихо сказал я, больше себе, чем другим. — Сначала идем на север, в самую чащу.

Двигались через смешанный лес целый день с небольшими привалами. Под ногами шелестела опавшая хвоя, поглощая звуки наших шагов. Здесь было тихо. Тревожно тихо, будто сама природа затаилась.

— Егорка, погодь… — сзади устало прошептала баба Нюра. — Ноги не слушаются, о корень споткнуться недолго.

Я замедлил шаг, оглянулся. Она с трудом брела, опираясь на палку. Малышка, держась за ее подол шла, уткнувшись взглядом в землю.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Осмотрись вокруг. Ищи место на ночь. И что-нибудь съедобное».

Пес, бежавший впереди, насторожился и скрылся в зарослях папоротника. Через несколько минут его мысленный голос донесся четко: «Впереди бурелом. Много упавших деревьев. Можно спрятаться. Пахнет грибами».

Грибы? Ну что ж. Хоть что-то.

Я повернул в указанном направлении, и вскоре мы вышли на опушку, заваленную стволами старых, поваленных ураганом сосен. Они лежали штабелями, образуя естественные укрытия.

— Здесь, — сказал я, указывая на место под самым большим стволом. — Будем ночевать здесь.

Пока баба Нюра, кряхтя, устраивалась на относительно сухом месте, обессиленная Катя безучастно уселась на мох, я последовал за Рексом. Он стоял у подножия старой березы, тыча носом в скопление крепких грибов с красновато-коричневыми шляпками. Это была целая семья симпатичных подберезовиков.

«Молодец! — мысленно похвалил я пса, срезая несколько грибов. — 'Настоящий добытчик».

В ответ донеслась смущенная, но довольная эмоция. Он еще учился, но учился быстро.

Вернувшись к нашему укрытию, я развел на плоском камне почти бездымный костерок из сухих веточек. С огоньком сразу стало веселее. А завернутая в чистую тряпицу соль — и вовсе бесценное сокровище в лесном походе. Без нее и еда не еда.

Ужин был, конечно, скуден: вареные грибы да кипяток, но это наконец была горячая пища, и она дала нам хотя бы немного сил.

— Завтра нужно найти ручей, — тихо сказал я, глядя на язычки пламени. — И что-то посерьезнее грибов.

Баба Нюра молча кивнула, перебирая в руках заветренную корочку хлеба, которую она, видимо, припрятала про запас и теперь отламывала крошечные кусочки для Кати.

Ночь опускалась на лес, и я затушил огонь, сметя все угли с камня на землю. Теперь мы сидели в темноте, прислушиваясь к звукам.

Катя, наконец, не выдержав, тихо заплакала.

— Мамочка… — всхлипывала она, уткнувшись в колени бабе Нюре. — Где мамочка?

— Спи, рыбка, спи, — причитала та, качая ее на руках. — Мама… она пока не придет.

«Хозяин, — тихо позвал Рекс, положив голову мне на колени. — Не грусти. Я здесь.»

Я провел ладонью по его теплой голове.

«Слушай, — мысленно сказал я ему. — Ты мои уши и нос. Если что — сразу буди, мне тоже надо немного отдохнуть.»

«Понял».

Я прилег, устроился поудобнее, и наконец, забылся тревожным сном.

Разбудил меня настойчивый толчок в бок.

«Хозяин! — мысленный голос Рекса был напряженным, даже испуганным. — Просыпайся! Чужие!»

Я мгновенно вскочил, схватив нож. Было еще темно, но на востоке уже начинало медленно светлеть.

«Где?» — мысленно выдохнул я.

«Близко. Очень близко. Идут по лесу сюда. Не так, как те, вчерашние. Крадутся.»

Я слегка толкнул в плечо бабу Нюру, та открыла глаза, сразу поняв все по моему лицу. Прижала к себе спящую Катю, прикрыв ей рот ладонью.

И тут я неподалеку, метрах в пятидесяти, хрустнула ветка. Потом еще одна и к нам стали приближаться чьи-то осторожные, но уверенные шаги. Мы с Рексом смотрели в одну точку — откуда доносился звук.

Из-за ствола старой показалась сначала одна тень, потом вторая. Двое мужчин были в узнаваемой советской форме, на плечах вещмешки, в руках одного — винтовка Мосина, а у второго она же только на ремне за спиной. Шли они, озираясь по сторонам и переговариваясь на неизвестном мне языке.

Я напряг слух, пытаясь понять. Речь была чужой, ни одного знакомого слова, но акцент, обрывки фраз, которые я слышал по зомбоящику в своем времени… Это прибалты. А точнее, латыши. Наверняка дезертиры.

Память вмиг подбросила: «В первые недели войны части, укомплектованные в Прибалтике, разваливались, солдаты дезертировали, расходились по домам или превращались в банды мародеров. Это было массовое явление».

Они шли прямо на наше укрытие. Один, коренастый блондин с бесцветными глазами, тыкнул пальцем в нашу груду бурелома и что-то сказал своему товарищу, более высокому и тощему. Тот кивнул, и они ускорили шаг.

«Рекс, тихо,» —послал я мысленный приказ, чувствуя, как пес напрягся у моих ног.

Но было уже поздно. Коренастый, тот, что шел первым, резко поднял винтовку, целясь в щель между бревнами, прямо в меня.

— Юстас, стени! — крикнул он, и его палец потянулся к спусковому крючку.

Время замедлилось, дальше прятаться было бессмысленно. Я рванул вперед.

Прямо над головой грохнул выстрел. Крики бабы Нюры и Кати смешались с лаем Рекса, который больше не мог сдерживаться.

«Вперед!» — мысленно выкрикнул я, и пес, будто ждал эту команду, метнулся из-под бревен. Он вцепился в руку, державшую винтовку, мертвой хваткой, с рыком и яростью.

Юстас взревел от боли и неожиданности, винтовка полетела на землю.

Адреналин ударил в голову. Я не думал, тело действовало само. Нож коротким движением впечатался врагу под ребра. Сталь вошла в тело. Прибалт ахнул и тяжело опустился на колени, а потом завалился на бок, увлекая меня за собой.

Я вырвал нож, отпрянув назад, и в этот момент увидел второго. Тот с диким ужасом в глазах лихорадочно дергал винтовку, пытаясь ее зарядить.

Его пальцы скользили по затвору, дрожали, не могли втолкнуть патрон в патронник. Взгляд метался.

И вдруг страх дезертира сменился яростью. Он оставил попытки зарядить оружие и бросился на меня с громким криком. Коротко замахнувшись, ударил прикладом так, что сбил с ног.

Я сильно ударился спиной о землю. Нож выскользнул и исчез в папоротнике.

Враг мог в этот миг раздолбить мне голову прикладом, но почему-то решил взять живьем. Грубая ладонь вдавила голову в мох, а другая железной хваткой обхватила горло, перекрывая дыхание. В глазах потемнело.

Я видел только его перекошенное лицо и слышал отчаянный визг Кати.