В темноте скребущий звук показался особенно громким. Катя вцепилась в меня еще сильнее. Рекс беззвучно зарычал, его тело напряглось.

«Молчать,» — мысленно скомандовал я ему, и сам замер, затаив дыхание.

Сверху раздался грубый гортанный возглас, потом — удар сапогом по люку. Деревянная крышка содрогнулась, посыпалась пыль. Баба Нюра, сидевшая рядом, судорожно перекрестилась в темноте, ее плечо коснулось моего. Я почувствовал, как она дрожит.

Люк снова дернули, но тяжеленная крышка, видимо, встала на место или была заклинена. Раздался еще один удар, более яростный.

— Эрик, чего ты так долго возишься, нам уже пора!

— Этот чертов люк не открывается, придумали же такую конструкцию!

— Это ты криворукий! Нет там никого. Успокойся, пошли уже.

Два голоса еще что-то кричали друг другу с раздражением. Им, похоже, не хотелось возиться с каким-то люком в избе. Шаги над головой отдалились, затихли. Мы сидели, не двигаясь, еще какое-то время.

«Ушли?» — мысленно спросил я Рекса.

Он помедлил, прислушиваясь.

«Шум… там… далеко. Не здесь,» — Пес был напряжен, но не паниковал.

— Ушли, — прошептал я в темноту, и рядом раздался всхлип Кати.

— Слава тебе, Господи! — чуть слышно прошептала баба Нюра. — Чтоб они… — Она не договорила, но по интонации было все ясно.

Мы просидели в погребе, не шелохнувшись, еще пару часов.

Сверху доносились приглушенные звуки: хлопали двери, изредка — голоса, один раз слышалась отдаленная автоматная очередь. Катя наконец уснула, положив голову мне на колени. Ее дыхание было неровным. Рекс устроился у моих ног и водил ушами по сторонам.

Я сидел, прислонившись к земляной стене, и пытался осмыслить происходящее: «Попал я в тело шестнадцатилетнего пацана в августе 1941 года прямиком на оккупированную территорию. Рядом — моя бабушка, которой сейчас всего шесть лет. И мой воскресший пес, с которым я могу разговаривать. Это реальность, в которой предстоит жить».

В голове всплывали обрывки знаний: «Псков уже пал и сейчас фашисты рвутся к Питеру… то есть Ленинграду. Я знаю, что будет дальше, и что ждет людей здесь, в оккупации. Но надо постараться выжить и спасти бабу Нюру и Катю».

— Бабушка, — тихо сказал я, нарушая тишину. — Надо проверить, ушли ли они.

— А коли нет? — ее голос был усталым и обреченным.

— Тогда снова сюда вернусь, но здесь сидеть долго опасно. Если собак притащат, то точно найдут нас.

Она тяжело вздохнула.

— Ладно, Егорка. Ты теперь за старшего. Вижу, тебя Господь вразумил, вот и делай, как знаешь.

Я осторожно поднялся, отодвинув спящую Катю. Ноги затекли за время сидения в неудобной позе. В полной темноте я нащупал ступеньки и медленно, стараясь не скрипнуть, поднялся к люку. Приложил ухо к холодному дереву.

Вроде тихо.

— Рекс, слушай, — скомандовал я.

Пес встал рядом, его нос уткнулся в щель между люком и рамой.

«Никого. Тихо. Пахнет дымом. Чужими. Но далеко».

Этого было достаточно, и я уперся плечом в тяжелую крышку. Медленно, с усилием, приподнял ее на несколько сантиметров. В щель проник тусклый серый свет, я зажмурился, стало сильнее вонять гарью, видать, еще что-то горело в деревне.

Приоткрыв люк еще немного, я осмотрел сени. Пусто. Выбитое окно, разбросанные вещи. Уже начинает темнеть, что нам сейчас на руку.

— Я первый, — сказал я и, отодвинув люк, выбрался наружу.

Тело ныло, но адреналин заставлял его двигаться. Осмотрел избу — немцев было не видать. Рекс выскочил следом, прижав уши и низко опустив голову. Он обошел комнату, обнюхивая пол.

«Никого. Только их запах. Старый».

Я помог выбраться бабе Нюре, а потом вытащил сонную и испуганную Катю. Она молча уцепилась за мою рубаху, прижалась ко мне — такая теплая, такая беззащитная… И я осознал, что все готов сделать, чтобы спасти эту милую маленькую девчушку — мою будущую бабушку.

Мы стояли в разгромленной избе. Стол был перевернут, посуда разбита. Оккупанты явно побывали здесь, но ничего ценного для себя не нашли.

— Ироды, — прошептала баба Нюра, оглядывая свое разоренное хозяйство. — Хлеб забрали, сало… Супостаты!

— Бабушка, — прервал я ее. — Нам нужно уходить прямо сейчас, пока они не вернулись. Могут еще повторно проверить, ну или избу спалить.

— Куда?

— Пойдем в лес, подальше от дорог.

Я выглянул в разбитое окно и увидел пустую деревню. Кое-где поднимались струйки дыма.

— Баб Нюр, посмотри, что с собой можно взять, но перегружаться нельзя.

— Да, да, Егор…

Я принялся собирать то, что могло пригодиться. Нашел в сундуке старый, но крепкий нож в кожаном чехле и пристегнул его к поясу. Баба Нюра, вздыхая, собрала узелок с остатками еды, что-то достала из погреба. Прихватила соль, спички, металлический котелок. Налила в деревянную флягу воду из ведра.

— Возьми, Егорка, — она протянула мне сверток. — Там одежда твоя, да тулупчик моего покойного брата, в лесу-то уже холодно ночами. И вот… — Она сунула мне в руку маленький, туго свернутый сверток. — Это деньги. Мало, но вдруг пригодятся…

Я кивнул, сунул деньги в карман.

«Рекс, осмотрись вокруг,» — мысленно приказал я.

Пес метнулся к двери, исчез в сенях. Через минуту вернулся.

«Тишина. Никого. Можно».

Мы вышли из избы. Я с ножом в руке, а уже за мной, держась за полу рубахи, — Катя. Потом — баба Нюра с узелком. Рекс же бежал впереди нас, то и дело останавливаясь и принюхиваясь, его силуэт было почти не видно в сумерках.

Мы пробирались огородами, пригибаясь за заборами. В воздухе стоял запах гари.

Когда мы достигли последних огородов и до леса осталось совсем немного. Загорье лежало в сумерках, вроде бы все было тихо. Только где-то на окраине горел сарай, отсветы пламени озаряли соседние дома.

Я взял Катю на руки — она оказалась довольно легкой — и шагнул в чащу. Рекс продолжал бежать впереди, прокладывая путь.

Сзади раздался одиночный винтовочный выстрел, потом — короткая очередь из автомата, и снова тишина.

Я шел, напряженно вглядываясь в сумрак, и в голове сами собой всплывали обрывки знаний, когда-то вычитанных в пыльных архивах:

«Псков — это, считай, сейчас опорный пункт всей группы армий „Север“. Отсюда фашисты прут на Ленинград. Кроме немцев также полно и других: эстонские полицаи, латышские добровольцы… да и вообще в Европе сложно найти страну, граждане которой не присоединились к третьему рейху. Лес наводнен этими прихвостнями, готовыми за пайку выслужиться перед новыми хозяевами».

А потом память услужливо подбросила другое. «Псковское подполье»: Александра Яковлева на улице Гоголя, дом 11, а с ней еще Клавдия Иванова, Ольга Морозова. Другая подпольная группа на улице Школьной, дом 33… Но кто входил в последнюю, не вспомнил.

Вполне возможно, эти люди сейчас уже начинают работать.

И где-то здесь, в этих же лесах, должен был отряд «Ястреб», о котором мне рассказывала бабушка Катя. Ведь ее судьба была с ним неразрывно связана. А еще я знал, что в апреле 1942 года из-за предателя внутри отряда, он будет полностью уничтожен. Кто предатель, я не знаю.

Но теперь постараюсь выяснить. До апреля, слава Богу, время еще есть.

Я остановился, давая бабе Нюре передохнуть, и посмотрел на Катю, которая, зацепившись за мою руку, чуть не падала от усталости.

* * *

В лесу стало темно и прохладно. Катя на моих руках тяжелела с каждой минутой, но я не решался ее отпустить. Рекс бежал впереди, мелькал между стволами.

«Хозяин, — донесся его мысленный голос. — Здесь никого. Тихо.»

«Хорошо. Иди дальше, разведывай», — мысленно ответил я. — Но далеко не отходи'.

Мы углубились в чащу. Я старался запоминать ориентиры — кривую сосну, огромный валун, покрытый лишайником, — но в полутьме все вокруг казалось примерно одинаковым.

— Егорка! — задыхаясь, позвала сзади баба Нюра. — Дай передохнуть малость. Долго так не сдюжу!

Я остановился у того самого валуна. Он был размером с небольшой автомобиль и давал хоть какую-то иллюзию укрытия.

— Ладно. Только ненадолго.

Я опустил Катю на землю. Она тут же прижалась к моей ноге, словно боялась, что я исчезну. Баба Нюра тяжело опустилась на мох, поставив узелок рядом.

— Водицы дай испить, — попросила она, и я протянул ей флягу.

Она отпила немного, потом дала Кате. Девочка пила жадно, со всхлипами.

— Потерпи, рыбка, потерпи, — устало гладила ее по голове баба Нюра.

Я в это время осматривался. Лес был густой, старый. Стволы сосен уходили в небо, их вершины терялись в наступающих сумерках. Идеальное место, чтобы спрятаться. И идеальное — для засады.

«Рекс, кругом чисто?»

«Чисто. Пахнет зверем. Лесным. Не чужим.»

От этого стало чуть спокойнее. Я прислонился спиной к прохладному камню и впервые за долгие часы попытался расслабиться. Рука сама потянулась погладить Рекса, который тут же уткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Молодец, — мысленно похвалил я его. — Без тебя мы бы не справились».

В ответ донеслось чувство радости и преданности.

— Егор, — снова заговорила баба Нюра. Ее голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Теперь скажи. По-хорошему. Откуда ты про немцев знал?

Лгать ей не хотелось. Но и говорить правду — значило сойти в ее глазах за умалишенного.

— Не знаю, бабушка, честно, — сказал я, глядя в темнеющий лес. — Просто… вдруг в голове стало ясно. Как будто кто-то шепнул.

— Шепнул… — протянула она задумчиво. — Бывает такое. Особенно с теми, кто на волосок от смерти прошел. Ангел-хранитель, может, подсказывает. Или… — она замолчала, потом покачала головой. — Ладно. Не нам, грешным, гадать. Главное — живые. А ты совсем переменился, Егорка. Не по годам серьезный стал.

— Война, бабушка, — уклонился я от ответа.

— Это уж точно, — вздохнула она и замолчала.

Мы сидели в тишине и сумерках, прислушиваясь к лесу. Пахло смолой. Где-то вдали ухал филин, скрипели ветки. После грохота моторов и автоматных очередей эти звуки казались неестественно мирными.

— Холодно, — прошептала Катя, ежась.

Я тут же вспомнил про узел и развернул его. Там действительно была теплая стеганка и тот самый тулуп — потертый, но крепкий.

— Надень, — сказал я Кате, помогая ей засунуть руки в рукава. Она утонула в нем с головой, но дрожать перестала.

— А ты, Егорка, может, тоже оденешься? Похолодало-то как! Уже и осень на носу.

— Потом, баб Нюр, — отмахнулся я. — Сейчас не до того.

Я снова посмотрел на небо, пытаясь сориентироваться по звездам, которых еще не было видно. Нужно было найти воду и более надежное укрытие. Сидеть на открытом месте, даже в лесу, было опасно.

«Рекс, — мысленно позвал я пса. — Ищи воду. Ручей или озеро».

Пес тут же вскочил, вильнул хвостом и скрылся в чаще.

— Куда он? — испуганно спросила Катя, высунув из тулупа розовое личико.

— Воду ищет, — успокоил я ее. — Скоро вернется.

Мы ждали. Я вслушивался в каждый шорох, но лес молчал. И вдруг…

«Хозяин! — мысленный крик Рекса прозвучал громко и отчетливо, заставив меня вздрогнуть. — Идут! Чужие! Два! С той стороны!» — И тут же, как эхо, донесся далекий, но четкий лай другой собаки.

Я вскочил, сжимая рукоять ножа.

— Тихо! — резко прошипел я бабе Нюре и Кате. — Ни звука.

Они замерли, вжавшись в камень. Из чащи, метров за триста, донеслись грубые голоса и снова лай. Немцы с собакой-ищейкой шли по нашим следам.

Лай становился все ближе. Не беспорядочно-брехливый, что у деревенских шавок, а низкий, настойчивый — служебной овчарки, взявшей след. А место у валуна, где мы засели, просматривается хорошо. Хоть бы и в темноте. А фонари у этих гадов наверняка имеются.

«Не можем бежать, — мысленно подумал я, быстро оценивая ситуацию. — Катя выдохлась, бабушка тоже, фрицы нас услышат и быстро догонят».

«Что делать?» — прилетел вопрос от Рекса.

В голове всплывала обрывчатая информация из прошлой жизни: как сбить со следа собаку… Вода… Перец… Но у нас ничего этого не было, только…

Только Рекс. Вся надежда на него.

Я мысленно представил: его рывок вправо, в ельник, громкий лай, отход, снова лай — уводящий немцев прочь от этого валуна.

И приказал: «Уведи их отсюда».

«Понял!» — пришел ответ от пса.

И через секунду до нас донесся его громкий лай — совсем не тот, что был в нашей мысленной связи, а настоящий, звенящий и яростный.

Голоса впереди замолкли, потом один из них резко крикнул:

— Hier!

Лай чужой собаки на мгновение стих, потом возобновился с новой силой, но теперь он был направлен в сторону Рекса.

«Идут за мной! — передал Рекс, в его „голосе“ слышалось напряжение и азарт погони, — Двое и собака. Быстро идут!».

Я схватил Катю на руки и рванул в сторону, противоположную той, куда умчался Рекс.

— Бежим! — прошипел я бабе Нюре.

Та, не задавая вопросов, подхватила свой узел и бросилась за мной, тяжело дыша. Мы бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и хватая ртами воздух. Сзади, все дальше, доносился лай двух собак — один гнал, другой убегал.

«Рекс, как ты?» — мысленно крикнул я, продираясь через куст можжевельника.

«Бегу, — ответ был коротким, отрывистым. — Собака большая… Злая… Двуногие кричат… Один стреляет».

В этот момент сзади, в стороне погони, действительно грохнул одиночный выстрел. Катя вскрикнула от страха и крепче вцепилась в меня.

«Жив⁈» — мысленно закричал я, чувствуя, как холодеет все внутри.

«Жив, — ответил Рекс, и в его мысли я почувствовал усталость. — Пуля далеко… Я в чащу… Они все еще за мной…»

Он вел их от нас, ценой собственной жизни. Я стиснул зубы, заставляя себя бежать дальше. Сейчас нельзя было останавливаться.

Мы бежали еще минут десять, пока баба Нюра не рухнула на колени, задыхаясь.

— Не… не могу больше… Егорка… сердце…

Я остановился, слушая лес. Ни лая, ни голосов было не слыхать. Только наше дыхание и шепот листьев над головой.

«Рекс! Отзовись, — мысленно позвал я, вглядываясь в темноту. — Где ты, друг?»

Тишина. Но потом, слабо, будто сквозь помехи, донеслось: «Ушел… Устал… След потеряли… Бегу к вам…»

Я прислонился к сосне, давая Кате с бабушкой отдышаться.

— Ушел… — выдохнул я вслух. — Рекс отвел от нас фрицев. Спас.

Баба Нюра подняла на меня взгляд, полный благодарности.

— А собачка где? Рекс?.. — тихо спросила Катя.

— Жив, — ответил я. — Возвращается.

Мы сидели на холодной земле, и я понимал, что это только передышка. Враги знали, что в лесу кто-то есть. А это значит, что утром могут устроить облаву

«Нашел воду, — вдруг прозвучал в голове слабый, но четкий голос Рекса. — Ручей. Недалеко. За холмом. Без чужих запахов».

Ну вот! Есть и хорошие новости.

— Вставайте, — сказал я, поднимаясь. — Рекс нашел воду. Нужно дойти до ручья и найти укрытие на ночь. Здесь оставаться не будем.

Баба Нюра с трудом поднялась, опираясь на мое плечо. Мы снова двинулись в путь, теперь уже следуя мысленным указаниям Рекса, который, судя по всему, шел параллельным курсом.

Через пятнадцать минут мы вышли к неширокому, но быстрому лесному ручью. Вода в нем была ледяной и чистой. Мы все, включая Рекса, который выскочил к нам из чащи, напились. Пес был измотан, шерсть на боку в грязи, но смотрел на меня умными, преданными глазами.

Место здесь было более удачное — густой ельник, склонившийся над ручьем, создавал естественный навес. Под одной из таких елей, где земля была сухая, мы и устроились на ночлег. Я закутал Катю в тулуп, устроил рядом бабушку. Сам сел спиной к дереву. Рекс устроился у моих ног, положив голову на лапы, но я знал, что он не спит. Его слух и нюх теперь были главной нашей надеждой.

Ночь тянулась долго. Каждый шорох или крик птицы заставлял вздрагивать. Я сидел, глядя в темноту и слушал ровное дыхание спящей Кати. В голове крутилось: «Один пацан, пожилая женщина, ребенок и пес на оккупированной территории… Что есть, то есть. А что дальше? Ну, проблуждаем день, ну два. Потом кончатся запасы еды… Нет, так мы долго не протянем. Сначала надо постараться отправить на „большую землю“ Катю и бабу Нюру. И только потом найти „Ястреб“ и успеть до апреля им помочь.»

Я поймал себя на том, что мысленно составляю план: «Нужно уходить дальше на восток? Но там фронт… Искать партизан? Сейчас на Псковщине отрядов много. А отряд „Ястреб“? Когда он появится? Мне нужно для начала выжить самому, окрепнуть и в нужный момент прийти к ним».

Когда небо на востоке начало светлеть, Рекс тихо тронул меня носом: «Хозяин, слышу. Далеко. Моторы. Много моторов».

Я прислушался. Сначала ничего. Потом, едва различимый, донесся низкий, нарастающий гул. Это по дороге шла колонна техники.

Взошло солнце и лучи стали пробиваться сквозь хвою, освещая уставшие лица бабы Нюры и Кати. Мы пережили первую ночь в лесу. Наша первая маленькая победа.

— Вставайте, — сказал я, отряхивая налипшую хвою. — Нужно идти.

Они послушно поднялись, и в их глазах я увидел вопрос: куда идти?

Молчать было нельзя. Нужно было вести их дальше. Ведь теперь я за старшего.