ГЛАВА

48

К

атал баюкал безжизненное тело Дуны, прижимая ее к своей груди. Раскачиваясь взад-вперед, он тонул в огромном, бездонном океане страданий.

Он кричал.

И плакал.

И плакал еще немного. Слезы отказывались останавливаться. Его горе не позволяло им остановиться. Делать что-либо, кроме как стоять на коленях и тонуть в собственном жалком страдании.

Его окружение больше не имело значения. Война, люди, Апофис.

Ничто не имело значения.

Его пара.

Его жена.

Его богиня и королева.

Его маленькое чудовище.

Его все…

Было мертво.

Он закричал от боли, впившись ногтями в ее спину и плечи, когда уткнулся лицом в изгиб ее шеи. Когда ее кровь окрасилась ему в лицо, он затрясся в конвульсиях, не в силах оторваться от ее холодного, обмякшего тела.

Желая больше всего на свете, больше, чем он когда-либо желал за свою вечность долгой жизни, чтобы он мог повернуть время вспять. И изменить ход судьбы.

Воспоминание вспыхнуло перед ним, заставив его вздрогнуть от шока, о сне, который приснился ему много веков назад, о сне, который он забыл до этого самого момента, когда увидел Дуну, сияющую подобно лучезарному Солнцу среди черного неба, сражающуюся с Апофисом. Сон, который заставил его принять участие в первой Великой войне, отправиться на поиски короля Лукана, принять сделку Судьбы. Тот сон, который преследовал его, об одном-единственном пятнышке яркого света в его бесконечных черных, как смоль, снах.

Только теперь он понял: все это время он мечтал о Дуне. Дуна была тем пятнышком яркого света в его сне. Та, которую, как он чувствовал, нужно было защищать любой ценой.

И они убили ее.

Погасили свет.

Забрали ее у него.

Раздели его до мозга костей и оставили тушу на растерзание стервятникам.

Он был никем.

Ничего, кроме гребаного пустого пространства.

Его сердце, этот глупый, бесполезный орган, все еще бешено билось, бешено колотясь о грудную клетку, словно отказываясь верить, что того, ради кого оно так бешено билось, больше нет. Как будто не в силах осознать, что его больше не нужно бить. Насмехаясь над ним и его неспособностью умереть рядом с ней.

Его Дуны… Его прекрасной, драгоценной Дуны больше не было.

Ярость, какой он никогда раньше не испытывал, захлестнула его. Выпотрошив его. Бушевала во всем его существе до тех пор, пока чистое отвращение и необузданная ярость не стали единственными вещами, которые остались позади.

Его жена была мертва.

А теперь — все тоже должны были умереть.

Чернота наполнила его зрение. Его вены потемнели. Горели. Пульсировали, когда все его тело пульсировало и перемещалось. Тени стекали с него бесконечными густыми потоками. Желание содрать с себя кожу овладело им, по мере того как давление нарастало и нарастало, достигая невообразимых высот, от которых его сердце колотилось самым беспорядочным образом, словно натыкаясь на какой-то невидимый барьер.

Внезапная, мучительная боль пронзила его, и он опустил безжизненное тело Дуны, склонившись над ней, словно защищая, пытаясь восстановить контроль над своими чувствами.

Затем раздался звук открываемого замка.

И что-то оборвалось у него в груди.

Болезненный выдох вырвался у него, когда бесчисленные острые уколы ударили его изнутри в грудь, и что-то, похожее на металлические прутья, взорвалось вокруг его сердца.

Грубая сила пронзила его. Затопляя его, пока не заполнила каждую пору и щель его смертного тела. Пока не поглотила его. Поглотила его. Обвилась вокруг него, как отчаянный страстный любовник, лаская его чувства, нащупывая каждый уголок его тела и разума, каждую невидимую нить, которая пронизывает его, возвращая каждый дремлющий атом его божественного существа, изливаясь через его кожу и рот, его глаза, его уши, каждый. Единственный. Крошечный фрагмент его смертной плоти.

Пока его смертная форма не смогла больше сдерживать это.

Пока она не разлетелась вдребезги, как стекло, от внезапного удара —

И Бог Смерти был восстановлен.

Свирепый крик пронесся над землей, сотрясая саму землю, воды и реки. Затопляя целые долины силой своего гнева.

На месте Святого Принца стояло огромное существо, его голова пробивала облака. Его массивное тело. Смертоносное. Излучающее агрессию и силу. Руки и ноги размером с дюжину древесных стволов сокращались и напрягались, в то время как сияющая безупречная эбонитовая кожа поблескивала в темноте. А на широких плечах, которые могли бы нести целые горы, безошибочно угадывалась голова шакала. Его глаза были темнее самой черной ночи. Его клыки острее самого смертоносного лезвия, блестящие, с которых капала вода, они умоляли погрузиться в мир и проглотить его целиком.

Обсидиановый взгляд Бога скользнул вниз, к женщине, лежащей у его когтистых ног. И красному пятну, которое образовалось под ней.

Его Дуна.

Его свет во тьме.

Его навсегда…

Исчезла.

Из него вырвался мучительный, раздирающий душу рев, его голова была запрокинута назад, навстречу космосу. Проклиная его и обитающих там богов за то, что они сделали с ней, с его драгоценной парой.

Они убили ее.

Они убили ее.

Они.

Убили.

Ее.

И они все заплатят.

Но сначала он начнет с остального мира.

Горе из самых глубин его почерневшей души захлестнуло его. Требуя справедливости и расплаты, до самых гребаных костей каждого существующего существа.

Густые тени вырвались из него, словно непроницаемая завеса, летящая со скоростью света. Достигая небес и черных врат Подземного Мира. Они разлетелись вдребезги, когда он разнес их на части, когда он воззвал к своим слугам, и они откликнулись на его божественный призыв.

Он открыл свою гигантскую челюсть…

И выпустил их в мир.

Черная, как смоль, река осужденных душ вырвалась из его разинутой пасти, захлестывая равнины, уничтожая архидемонов и остальную армию Апофиса, сровняв с землей все, что, к несчастью, стояло у них на пути. Летя быстрее, распространяясь дальше, над горами и озерами, полями и посевами, проникая в дома и замки. Руины и крушения. Гася жизни и звезды, как гасят пламя. Гася весь свет планет, гася даже само Солнце.

Погружая все в полную, нескончаемую тьму.

Обрекая все на вечную гибель.

Да, они все умрут.

Пощады не будет никому.

И никто не избежит их скорого осуждения.