ГЛАВА

45

P

етра бежала через лагерь, ее окружение сливалось в одно связное пятно. Ее прежний гнев и чувство обиды исчезли, сменившись одной единственной, сжимающей сердце эмоцией: отчаянием.

Мимо нее прошел окровавленный и избитый воин с повязкой на одном глазу.

— Где это?! — закричала она, впиваясь пальцами в его бицепсы. — Где лазарет?!

Солдат осмотрел ее своим незамутненным глазом, зеленые крапинки в котором выделялись среди серой массы, как плавающие клочки мха. Глядя на нее с серьезным выражением лица, которое, казалось, длилось целую вечность, он ткнул подбородком в ту сторону, откуда пришел.

Она отпустила его, разум наполнился ужасающими образами некоего светловолосого воина, падающего на землю и захваченного по меньшей мере дюжиной злобных демонов. Ноги сами понесли ее через тиросский лагерь, мимо толпы раненых солдат, получающих медицинскую помощь.

Кулак Петры сжался вокруг ближайшего врача, дергая его за руку до тех пор, пока у мужчины не осталось выбора, кроме как посмотреть на нее. — Где лейтенант Фендергар? — спросила она, едва способная сохранять спокойствие, ее нервы были на грани срыва, поскольку мужчина намеренно игнорировал ее и продолжал латать своего пациента.

Ее гнев усилился, и она дернула его назад, заставляя бросить то, что он делал.

— Я знаю, что ты, блядь, слышал меня, — прорычала она сквозь стиснутые зубы, не заботясь о том, что ведет себя как стерва по отношению к тому, кто всего лишь выполняет свою работу. Ей нужно было найти Акселя, увидеть собственными глазами, что он действительно здоров. — Где лейтенант Фендергар?!

Доктор пробормотал что-то неразборчивое себе под нос, скорее всего проклиная Петру за ее дерзость, затем быстро добавил: — Вон там, сразу за дверью, — прежде чем указать на ближайшую палатку, менее чем в двадцати футах, и бросился обратно к своему раненому пациенту.

Как только последнее слово слетело с его губ, пара медсестер вышли из упомянутой палатки с серьезными лицами и в одежде, покрытой таким количеством крови, что казалось, будто они купались в алой жидкости.

Петра бросилась к ним, внезапное ужасное чувство охватило ее, когда она впитала в себя их торжественный вид. — Лейтенант, — начала она, горло пересохло, и она не могла сглотнуть, опасаясь того, что лежало за этими пологами палатки. — Где он? Мне нужно его увидеть. Пожалуйста.

Женщины обменялись взглядами, затем, не встречаясь с отчаянным взглядом Петры, открыли полог палатки, пропуская ее внутрь.

— Я знаю, это очень трудно, — сказала Петре ближайшая девушка с большими карими глазами, схватив ее за бицепс как раз в тот момент, когда она собиралась пройти, и, наконец, посмотрев на нее глазами, полными печали. — Но это война. А на войне такие вещи неизбежны. Поторопитесь, нам нужно расчистить место для следующего.

Это чувство неловкости усилилось, когда женщина с волосами цвета воронова крыла отпустила ее, и ее слова дошли до Петры, и яма изнуряющего страха открылась в Петре, когда она вошла в тускло освещенное замкнутое пространство. Тени окутали ее, когда пологи палатки закрылись за ней, и она позволила глазам привыкнуть к недостатку света.

На плоской поверхности слева от нее стояли бутылочки с лекарствами разных размеров и множество инструментов, а с горизонтального стержня, расположенного над длинным деревянным столом, свисали бинты и полоски ткани.

В самом дальнем правом углу горел огонь, над которым висел небольшой котелок, наполненный кипящей водой.

Глаза Петры обшарили каждый дюйм пространства, пока, наконец, не остановились на приподнятом столе.

И тело, лежащее поверх него.

— Нет.

Ее сердце остановилось.

У нее перехватило дыхание, когда она посмотрела вперед.

— Нет, нет… нет… — Это прозвучало как шепот. Ее тело похолодело и было неспособно пошевелиться, сделать что-либо, кроме как стоять в потрясенном молчании.

Рука Петры метнулась к груди, ногти впились в ее броню, когда она попыталась пробиться сквозь нее, перезапустить этот предательский орган, который отказывался работать. Который отказывался биться в обычном темпе. Этот жалкий, бесполезный орган, который предавал ее снова и снова, заставляя влюбляться в единственного мужчину, в которого она не имела права влюбляться. Единственный мужчина, который медленно проскользнул за ее непроницаемые стены и поселился в покоях ее сердца.

Единственный мужчина, которого, она знала, она никогда не сможет заполучить.

Потому что она могла бы жить вечно. А он…

Он был всего лишь пустой оболочкой, лишенной всякой жизни.

Рыдание вырвалось у нее, когда уродливая реальность обрушилась на нее.

— Нет, — выдохнула она, безостановочно качая головой, пока слезы свободно катились по ее лицу. — Нет. Нет. Нет, нет, нет. — Ледяные ноги несли ее вперед, пока Петра не оказалась у стола, уставившись на белую ткань, прикрывавшую мертвое тело.

— Этого не может быть. — Ее губы дрожали. Все ее тело тряслось. — Это ненастоящее.

Она подняла ладони, обхватив пальцами край стола, нуждаясь в чем-то, за что можно было бы ухватиться, в чем-то, что привязало бы ее к окружающему миру и вернуло бы к реальности.

У нее закружилась голова, в ушах зазвенело. И ее рот приоткрылся, пытаясь набрать воздуха. Голова запрокинулась, веки закрылись, она безнадежно пыталась вдохнуть. Легкие работали сверхурочно, отказываясь работать, вся грудь была в огне.

— Это ненастоящее, — безжалостно повторила она. — Это ненастоящее. Ты не мертв. Ты не мертв. Ты не… — она сдернула покрывало, — …мертв! — И не выдержала, когда на ней появилось лицо Акселя — по крайней мере, то, что от него осталось.

У нее вырвался крик потрясения, когда она увидела гротескный труп, лежащий перед ней.

Пустые глазницы смотрели в потолок, кровеносные сосуды были разорваны и свободно свисали наружу. Все лицо отсутствовало, как будто кто-то взял нож для разделки кожи и сразу же содрал его, не оставив ничего, кроме кусков мышц и сухожилий на кости. И волосы — волосы, которые когда-то были грязно-светлыми, в которые она любила перебирать пальцами, теперь были спутаны от засохшей крови, цвет больше не был различимого оттенка, но был настолько пропитан кровью, что стал почти полностью черным.

В ушах Петры раздался плач, она в ужасе смотрела на изуродованное тело перед собой, даже не осознавая, что звук исходит от нее.

Она упала, бросившись на труп. Уткнувшись лицом в белую ткань, она позволила шлюзам распахнуться, содрогаясь в конвульсиях и плача такими горькими слезами агонии, что была уверена, что ее слышит весь лагерь.

Но ей было все равно.

Они все могли бы сгнить в аду.

Ничто больше не имело значения.

Аксель был мертв.

Ее Акселя больше не было.

Новая волна громких рыданий захлестнула ее.

Она потеряла единственного человека, который был ей небезразличен. Единственный человек, который никогда не разочаровывался в ней и видел ее, по-настоящему, по-настоящему видел ее. Единственный мужчина, которого она хотела больше всего на свете.

И все же она оттолкнула его.

А он… он умер, думая, что она ненавидит его.

Ее плечи затряслись, воздух наполнился тяжелыми рыданиями. Сожаление поглотило ее целиком.

Он умер, думая, что она ненавидит его, что не хочет иметь с ним ничего общего, совершенно не обращая внимания на глубокие, всепоглощающие эмоции, которые он вызывал в ней. И все потому, что она была слишком упряма, слишком зациклена на какой-то другой женщине, которая ничего для него не значила, чтобы позволить ей забыть об этом.

— Я думал, это ты.

Эти слова жгли ее, мучили. Заставляя желать вернуться в прошлое и исправить свои ошибки. Заставляя ее желать, чтобы она поступила по-другому, потому что у нее не было права злиться на него, потому что он не сделал ничего плохого, и, несмотря на глубокую боль, которую она почувствовала, увидев его с Мелиной, ей некого было винить в их конце, кроме себя.

Это была ее гордость, глупая, бесполезная вещь, которая все разрушила, которая всегда все разрушала. Это всегда стояло у них на пути и заставило ее оставить Акселя стоять на коленях посреди палатки Генерала, в то время как его сердце истекало кровью, когда она уходила от него в тот последний, судьбоносный день.

— Прости меня, — выпалила она, когда потоки воды потекли по ее лицу, пропитывая тяжелую ткань насквозь, пока она не оказалась в луже собственного страдания.

Ее пальцы впились в тело под ней, крепко прижимая безжизненное тело Акселя, словно боясь, что его могут оторвать от нее в любой момент.

О, как она ненавидела себя и все свое жалкое существование.

Она разрушила единственное, за что стоило бороться, ради чего стоило жить. И теперь все, что у нее осталось, чтобы составить ей компанию, — это собственное горькое сожаление и мертвое тело единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему любила.

Нежное прикосновение к плечу вернуло ее к окружающему уродливому миру.

— Мне нужно больше времени, — прохрипела Петра в простыню, не в силах оторваться от безжизненного тела Акселя. — Пожалуйста, мне нужно больше времени. Я… — Она снова закричала, впиваясь ногтями в плоть. — Я… не могу. Мне нужно больше времени. Пожалуйста, мне нужно больше времени, чтобы попрощаться.

Рука соскользнула с ее дрожащего тела, и внезапно ее подняли. Сильные руки крепко держали ее, прижимая к широкой, покрытой броней груди. Амбра и мускус окутали ее, и Петра вскинула голову.

Она ахнула, подавившись душераздирающим рыданием.

— Ты действительно думала, что я когда-нибудь брошу тебя? — спросили ледяные голубые глаза, сверля ее взглядом. Заставляя ее затеряться в этих бесконечных океанских глубинах. — Единственный способ — это если бы ты убила меня сама. И даже тогда я бы вырыл себе путь из самого ада, только чтобы вернуться к тебе, моя гордая, упрямая девочка. — Пауза. — Моя прекрасная Рыжая.

Она сломалась, дрожа, когда сильная дрожь сотрясала все ее тело, скорбные звуки исходили от нее бесконечными волнами, которые наполняли палатку. Затем ее руки оказались рядом, обвились вокруг окровавленной шеи Акселя и тянули его вниз, пока их рты не соприкоснулись — и все вокруг не растаяло.

Она поцеловала его, раскрываясь и приветствуя его без всяких ограничений. Пальцы Акселя запутались в ее волосах на затылке, другая его рука сжалась вокруг ее талии, когда он наклонил ее голову, поглощая ее, как будто она была источником его жизни, как будто он хотел вдохнуть весь воздух из ее легких, и она ответила на его поцелуй всем, что у нее было. С каждой разбитой частичкой ее сердца. С каждой жалкой, измученной частичкой ее души.

Он был жив.

И она никогда не отпускала его.

Аксель застонал, его мягкие губы стали припухшими и восхитительными. — Если бы я знал, что ты так отреагируешь, увидев меня мертвым, я бы с радостью залил себя краской и позволил тебе изнасиловать меня гораздо раньше, Рыжая.

Она запрокинула голову, смеясь сквозь пелену слез.

— Ты идиот. — Она шлепнула его, икнув, затем спросила на более серьезной ноте: — Как ты жив? Медсестры… — она взглянула на труп. — Медсестры, они сказали, что ты мертв…

— Нет, это какой-то другой лейтенант, которому не повезло попасть в когти одного из грифонов. Бедняга, скорее всего, был уже мертв, когда это… — он указал подбородком в сторону трупа, — …произошло.

Аксель нежно провел ладонью по ее волосам, прежде чем опустил костяшки пальцев, задевая ее щеки и стирая влагу подушечкой большого пальца.

— Полагаю, я должен поблагодарить его, — добавил он уже тише, снова целуя Петру, и она превратилась в лужицу. — Если бы не он, я бы никогда не узнал, что так много значу для тебя. Прости меня, — пробормотал он. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Ни сейчас, ни раньше, и не с Мелиной. Я дурак, и клянусь своими нерожденными детьми, что принял ее за тебя. Я не хочу ее, я никогда не хотел ни ее, ни кого-либо другого, и я скорее отрублю свой чертов член, чем когда-либо снова прикоснусь к другой женщине. Ты единственная, кого я когда-либо хотел, и даже если ты скажешь мне, что не готова, я не сдамся. Я не перестану преследовать тебя. Я не перестану доказывать тебе свою правоту, и меня не волнует, сколько времени это займет. Меня не волнует, сколько раз ты говоришь мне отвалить, я никуда не уйду. Больше никогда. — Он тяжело вздохнул, закрыв глаза, и Петра впитала его. Его красивые, здоровые черты. — Мне нужно, чтобы ты мне поверила. Я думал, что она — это ты…

— Аксель, я прощаю тебя… — начала она, желая развеять его страхи, затем остановилась, когда он замер. — Что? В чем дело?

— Скажи это еще раз.

— Я прощаю тебя.

Он сглотнул, его горло дернулось от этого движения. — Назови мое имя. Пожалуйста.

— Аксель. — У нее перехватило дыхание, когда она увидела разгоряченный взгляд его глаз, и каждое ее нервное окончание воспламенилось, когда он снова завладел ее ртом, облизывая его, как дикарь.

— Черт возьми, Рыжая, — выругался он низким, гортанным голосом. — Ты не можешь так поступить со мной сейчас, в разгар гребаной войны.

— Петра, — поправила она его, и он замер, быстро моргая, переводя взгляд с нее на него. — Я хочу, чтобы ты называл меня Петрой.

На его лице промелькнуло недоверие, прежде чем он прошептал: — Петра, — притягивая ее для еще одного обжигающего поцелуя. — Петра, Петра, Петра. Моя Петра. — Его пальцы прошлись по ее спине, по ее заднице, обхватив ее и сильнее прижимая к своему твердому переду. — Мне нужно снять с тебя эту чертову броню.

Ее ноги обвились вокруг его талии как раз в тот момент, когда две медсестры ворвались в комнату с парой солдат, несущих тяжело раненого воина.

— Дорогу! Быстрее, сейчас же! — крикнула черноволосая, уводя их с дороги, и Аксель вышел с Петрой на руках.

— Что ты делаешь?! — шепотом крикнула она, уткнувшись лицом в его шею от смущения, когда весь лагерь предстал перед ними, сотни глаз устремились на них двоих.

— Я заявляю о своих правах, — низкий голос Акселя прогрохотал ей в ухо как раз перед тем, как он свистнул, резкий звук разнесся по тиросскому лагерю. — Слушайте сюда, ублюдки! Эта женщина — моя женщина! Никто не смотрит на нее, никто не прикасается к ней, и никто не дышит в ее сторону! А еще лучше, просто держись от нее подальше, если тебе дорога твоя жизнь!

— Аксель, ты ведешь себя нелепо, — пробормотала она ему в щеку. — Они не могут игнорировать меня, как будто меня не существует. Особенно в нынешних обстоятельствах.

Он хмыкнул, с отвращением скривив лицо. — Ладно. Любовь всей моей жизни… — снова крикнул он, и она густо покраснела, залив лицо, — …считает, что я должен быть более снисходительным! Так что, черт возьми, я меняю свое решение! Вы можете поговорить с ней, но если кто-нибудь из вас попытается что-нибудь сделать, я отрежу ваши сморщенные яйца и съем их на ужин! ПОНЯТНО?!

Раздались очередные «Да, лейтенант!» и «Как прикажете, лейтенант!», и Аксель кивнул, затем гордо удалился, ведя за собой очень красную Петру.

— Я никогда не переживу этого, — пробормотала она ему в грудь, металл был прохладным на ощупь, когда она прижалась лбом к серебряному нагруднику.

Он подмигнул с самодовольной ухмылкой на красивом лице. — Я заглажу свою вину, хорошо?

Зазвучали боевые рога, и обе их головы повернулись на звук. Казалось бы, с его извинениями придется подождать, потому что только что началась очередная атака демонов.