ГЛАВА

40

О

на уставилась на свое отражение в большом овальном зеркале в доме ее детства, на изображение, которое Дуна в последний раз видела в своих давно утраченных воспоминаниях: на поле боя в войне, которая навсегда изменила ее жизнь.

Ее судьбу.

Судьбу Катала.

Ее пальцы пробежались по линиям сапсана на бронзовом нагруднике. Замысловатые завитки и древние руны… Глаз веджата. Символ Нкоси.

Затем ее взгляд скользнул к предплечью, где на ее коже была нанесена еще одна метка, которая покалывала повсюду, как и с тех пор, как впервые появилась в тот роковой день, черные линии мерцали, словно живые, и она подняла руку и поцеловала метку — метку притязания Катала. Ее Бога.

Прислонившись к нему лбом и закрыв глаза, она почувствовала, как ее охватило всепоглощающее спокойствие. То же спокойствие, которое она испытывала всякий раз, когда была с Каталом.

И она улыбнулась сквозь свою плоть. Грустная, убитая горем улыбка. Ее сердце раскрылось и набухло, когда нахлынули воспоминания. Когда душу захлестнула изменяющая печаль.

Она будет скучать по нему.

О, как ей будет его не хватать…

Волны интенсивной энергии внезапно обрушились на нее, заставляя все ее тело вибрировать, когда огромная, чуждая сила, которую она никогда раньше не ощущала, влилась в того, кто спал внутри нее. Тот самый, который сейчас мурлыкал в экстазе, приветствуя эту новую, странную аномалию с широко распростертыми объятиями. Как будто приветствуя давно потерянного возлюбленного.

Дуна отшатнулась, разрывая связь, ее легкие горели, как две печи, отчего казалось, что грудь охвачена пламенем, как будто какая-то невидимая сила подпитывала ее изнутри.

Она закашлялась, давление на легкие было слишком велико, слишком невыносимо, ударила себя кулаком в грудь, когда боль усилилась, и упала на колени, все ее тело вздымалось, хватая воздух, когда она рухнула, только руки удерживали ее в вертикальном положении и не давали упасть лицом на твердый пол.

— Что со мной происходит?

Ее зрение затуманилось. Багровый и черный сменяли друг друга, пока ее глаза, наконец, не сфокусировались, и она снова смогла видеть. В ушах у нее зазвучал низкий гул, его интенсивность нарастала, пока не стало казаться, что в голове у нее жужжат тысячи пчел, и она потрясла им, подняв руки, чтобы прикрыть их, как будто одно это движение могло прекратить непрекращающийся звук.

Затем начался шепот. Бесчисленное, бесконечное неразборчивое бормотание. Как будто голоса всех живых существ проникли в ее голову и заговорили одновременно. Затем последовали крики. Ужасные, мучительные вопли. Те самые, которые она слышала, стоя перед вратами Подземного мира. Зовущие ее.

Это было уже слишком.

Слишком, слишком сильно, и Дуна открыла рот, чтобы закричать, когда боль, ужас, агония и мучение, которые ей не принадлежали, пронзили ее, но не издала ни звука. Вместо этого завитки самой темной ночи вырвались наружу, оставляя ее рот в постоянном потоке теней и заполняя пространство вокруг нее, пока она не обнаружила, что полностью погружена в них. В абсолютную. Тьму.

Она уставилась на него, потрясенная, как будто смотрела на живое существо, испуганная и сбитая с толку. Ее глаза расширились, не веря. И потерянная, такая потерянная. Такой беспомощный и потерянный. Подобно ягненку, отбившемуся от стада, такой же была и Дуна, затерянная в бесконечной бездне, которая, казалось, окружала ее. Которая, казалось, наблюдала за ней. Наблюдая за ней.

Ее грудь не двигалась, когда она оставалась на коленях на полу. Ее кожа пульсировала, кровь бурлила, разум бешено колотился. Осознание того, что голоса совсем прекратились, заставило ее покачать головой, как будто они могли прятаться где-то в ее черепе.

Затем тени задвигались, кружась и танцуя вокруг нее, и Дуна заметила, что они немного отличались от теней Катала. В них был какой-то блеск, как будто они были пронизаны бесконечными мерцающими кристаллами.

Она подняла руку, какой-то внутренний голос призывал ее протянуть руку и прикоснуться к ним, и, как ребенок, который наконец-то нашел дорогу домой, они бросились к ней. Окружая ее подобно торнадо, где Дуна была эпицентром бури, в то время как свирепые ветры бушевали повсюду вокруг нее.

— Что… что это такое? — спросила она.

Тепло распространилось по ней, когда тени окутали ее — и растворились в воздухе. Исчезли, как будто их никогда и не было.

Дуна вскочила на ноги, крутанулась, ища. Любой след, любое свидетельство того, что только что произошло.

— Дочь.

Она отскочила назад, чуть не опрокинув вазу с ближайшего столика, и схватилась за ее край, чтобы прийти в себя.

— Отец, — послышался ее задыхающийся ответ, каждый атом в ней гудел. Сомневаясь, должна ли она что-то сказать, хотя бы для того, чтобы иметь какое-то подобие нормальности и доказательство того, что она не сошла с ума.

Неужели ей это показалось?

Действительно ли она выпустила в воздух тени?

Нет. Невозможно.

— Пора, — объявил ее отец.

И вот так весь ее мир изменился. Она выпрямилась. Взяла себя в руки. Сделала глубокий вдох и спросила: — Пришел ли сигнал?

Чародей кивнул. — Роман получил известие не так давно. Тирос достиг равнин Ифигении. Они на позициях.

— А Апофис? — спросила она.

— Он в движении. Его армия достигнет Равнин на рассвете, может быть, даже раньше.

— Он знает о наших армиях? — спросила она.

Шед покачал головой. — Только из Тироса. Но он знает, что Аарон тоже присоединится к битве. Он ожидает этого. Но… — Пауза. — Он не знает, когда ты появишься. И в этом твое преимущество.

— Он не забыл.

— Нет. — Карие глаза выдержали ее взгляд. — Он этого не сделал.

Ужас угрожал охватить ее, но она подавила его. Божественное присутствие ее отца было подобно горе, придававшей ей силы и мужества в то время, когда она чувствовала себя такой одинокой. Такой незначительной и маленькой. Такой беспомощной.

И все же…

Они победят Апофиса и его армию демонов. Другого исхода не было. И она будет той, кто позаботится о том, чтобы это было сделано. Ей просто нужно было подобраться к нему достаточно близко, чтобы нанести смертельный удар.

И то, и другое для него.

И для самой себя.

— Я хочу поговорить с вами, прежде чем вы уйдете. — Ее отец похлопал по сиденью рядом с собой, и Дуна подошла к нему, усаживаясь на нетронутую прямоугольную подушку цвета слоновой кости, украшавшую деревянный стул перед окном с видом на Бескрайнее море. На краткий миг подумав, что он может пойти против приказа Катала и рассказать ей о пророчестве.

Прошло мгновение, когда ни один из них не произнес ни единого слова, бог уперся локтями в колени и уставился в землю.

— Я должен тебе объяснить, — наконец сказал он. — Я обещал рассказать тебе о причинах, по которым я стер твои воспоминания. Я собирался сделать это раньше, в Красном Дворце, но из-за всего, что произошло с тех пор, подходящий момент так и не представился. — Он вздохнул. Сделал долгий, медленный вдох. Выпустил его. — Пришло время мне, наконец, рассказать тебе, моя голубка.

— Я знаю, — ответила она после короткой паузы, вспоминая утренние события предыдущего дня. — Катал рассказал мне, что ты сказал ему в Скифии. — И весь ее мир снова рухнул, подвиг, который она долгое время считала невозможным, учитывая, что многое в нем уже было разрушено безвозвратно. Она провела всю ночь, рыдая в его объятиях, и, как и в любой другой раз, Катал был рядом, чтобы собрать осколки.

— Он рассказал вам о пожаре?

Она кивнула, горе и тоска снова охватили ее. Все всегда возвращалось к Нкоси и его ненависти к брату. Все остальные были просто несчастной причиной или полезной пешкой в его вездесущей потребности наказать Катала.

Затем ее осенила новая мысль. Та, которая заставила ее задуматься, пока она обдумывала ее возможный подтекст.

В чем еще замешан Нкоси?

Она покачала головой. На самом деле это не имело значения. Она ничего не делала для Нкоси. Но для Катала.

Всегда, ради Катала.

— Мне жаль, что я не смог спасти твоего опекуна, — раздался скорбный шепот ее отца. — Я знаю, что она много значила для тебя. Но ты был моим приоритетом. Ты всегда будешь моим приоритетом, и я всегда буду выбирать тебя, даже вместо себя.

— Теперь я понимаю. — И она поняла. О, очень хорошо. — И я прощаю тебя. За все.

В руке ее отца появилось изящное золотое ожерелье, и он вложил его в ее раскрытую ладонь. — Это принадлежало твоей матери, — сказал он на прерывистом выдохе, когда украшение коснулось ее кожи, как будто он задерживал дыхание всю свою жизнь и только сейчас смог выпустить его. — Я хочу, чтобы оно было у тебя.

Дуна уставилась на простую цепочку. Не в силах вымолвить ни слова. Ее рука дрожала, когда отец продолжил.

— Это единственное, что у меня от нее осталось, но пришло время ей найти нового владельца. Того, кто будет беречь его для меня и лелеять так, как это сделал бы я.

Ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное, поразило ее, и она замерла, весь ее мир балансировал на узком выступе пропасти бесконечной пустоты. — Почему… почему ты отдаешь это мне?

— Потому что… — прошептал он. — Мое время подошло к концу, моя голубка.

— Что? — Она всмотрелась в его лицо. Его красивые теплые глаза, те самые, которые не хотели встречаться с ее полным паники взглядом. — Что ты хочешь сказать?

— Я пришел попрощаться.

Ее окатило льдом. — Нет. — Ошеломило. — Нет. — Заставило ее похолодеть. — Я… я не понимаю. — Она вскочила на ноги. — Что… что это значит? Ты… ты уходишь? Нкоси отсылает тебя? Я… я не… я не понимаю. Я не… Знаю. Что. Это. ОЗНАЧАЕТ. Что это ЗНАЧИТ?!

Чародей встал, очень медленно. Сделал шаг к ней. Очень осторожно. Поднял ее руки. Очень нежно. Вдохнул ее аромат. С такой любовью. Заключил ее в объятия и прижал к себе. Очень крепко.

— Я так горжусь тобой, моя голубка. — Ее сердце оборвалось. — Так горжусь тобой. — И слезы залили ее лицо, пропитав его льняную рубашку. — Я не мог бы желать лучшей дочери. Ты и твоя мать — мое самое ценное имущество. Мои самые большие достижения. Мои самые драгоценные подарки, — затем более спокойно: — Мои самые большие сожаления. — Он отпустил ее, погладил по голове, по щеке. — Я сожалею, что не был рядом с тобой. За то, что оставил тебя одну и позволил моему страху управлять нашими жизнями. За то, что был слабым и беспомощным. Я сожалею о потраченных впустую моментах и потерянных временах, которые мы никогда не сможем вернуть. О воспоминаниях, которые я упустил, которые у нас никогда не будет шанса восстановить. О боли, слезах и страдании, которые я причинил тебе. Я сожалею обо всем этом… но больше всего я сожалею о том, что не смог спасти твою мать. За то, что не смог спасти тебя. Я сделал все, что мог. Я отдал всего себя, но этого было недостаточно. И я хотел бы… — Его голос дрогнул. — Я хотел бы, чтобы у нас было больше времени, моя голубка. Жаль, что я не могу сохранить тебя такой, какая ты сейчас, и взять с собой.

Она плакала, всхлипывала и дрожала всем телом. — Ты бросаешь меня?

— Я никогда не покину тебя. Мы всегда будет вместе. Но по-другому. И хотя ты, возможно, не сможешь меня видеть, я всегда буду присматривать за тобой. Где бы ты ни был. Я всегда буду присматривать за тобой, Дуна. Никогда не сомневайся в этом, дитя мое.

Ее губы дрожали, слезы текли по лицу и шее. Поток печали захлестнул все ее тело, пока не собрался у ее ног, увлекая ее в еще большее море отчаяния.

— Мне страшно.

Он наклонил голову, мягкая улыбка тронула его губы, когда легкий ветерок развеял его длинные каштановые локоны. И вот так ей снова было шесть лет, она прощалась со своим отцом, который оставлял ее на попечение других. Только на этот раз он не вернется. Она чувствовала это нутром.

Она больше никогда его не увидит.

— Я открою тебе секрет, милая девочка. — Он наклонился еще ближе. Точно так же, как делал все эти столетия назад. — Страха не существует. Это эмоция, которую боги вложили в людей, чтобы сделать их послушными. — Он точно так же обхватил ладонями ее лицо. Глаза горели гордостью. Точно так же. Точно так же. Так же. — Нет предела тому, что ты можешь сделать, если только забудешь о страхе, как о дурном сне. — Он поцеловал ее в лоб, его губы задержались на ее коже, и она прильнула к нему изо всех сил. — Это все дурной сон, моя голубка. Ничего, кроме ужасного, ужасного сна. Так что проснись. Будь храброй, дитя мое, и проснись. Тебя ждут великие дела. — Его взгляд пронзил ее насквозь. — Если ты только забудешь о страхе и откроешь глаза.

Он отпустил ее, и она вцепилась в него. — Нет, подожди! — Пальцы впились в его руки. — Пожалуйста! Не уходи! Пожалуйста! — Истерически плача. — ПОЖАЛУЙСТА!! ПОЖАЛУЙСТА!!! — Пытаясь удержать его, когда его форма начала растворяться. — НЕТ!!! ПОДОЖДИ!!! ПОЖАЛУЙСТА!!! ПОЖАЛУЙСТА!!!

Он выскользнул у нее из пальцев.

— Прощай, моя голубка.

А потом… он исчез.