ГЛАВА

39

P

етра взяла себя в руки, в голове у нее все плыло от их встречи на том кладбище, когда чувство чего-то ужасного охватило и ее. Она тоже думала, что это результат смерти Калы, но теперь Петра уже не была так уверена. То, как Дуна смотрела на нее, с такой глубокой печалью и бесконечным сожалением…

— Она сказала, что ей приснился сон, — пробормотала Петра, вспоминая слова Дуны. — Да, теперь я вспомнила. Мы ждали начала похорон, а она просто смотрела на меня такими бесконечными, печальными глазами, как будто весь ее мир рухнул. И я почувствовала такой безмерный страх, когда посмотрела на нее. Я… я не могу этого объяснить… но впервые в жизни я по-настоящему испугалась за нее. Как будто что-то было настолько неправильным, что полностью изменило ее характер, но она мне не сказала. Просто «ужасный, ужасный сон», — сказала она.

— Сон, — повторил Генерал совершенно спокойно и ни разу не отвел от нее глаз, но не насмешливо, снисходительно, как будто она играла с ним, а задумчиво, почти обеспокоенно, его взгляд был устремлен на нее и в то же время нет, как будто он видел Петру насквозь.

— Да.

— А она сказала, о чем был этот сон?

— Нет, разговор зашел о ее отце и моих отношениях с ним.

— А на следующий день? После казни Лейлы?

Петра покачала головой. — Ничего. Я была с ней еще некоторое время, пока ты не уехала на Остров. Как раз перед заходом солнца.

Аксель замер. Его пристальный взгляд пригвоздил ее к месту, краска медленно отхлынула от его лица, и он оперся одной рукой о стол, покачиваясь на ногах. — Закат. — Слово было едва слышно, но Петра его услышала.

О да, она это слышала.

— Да, на закате, лейтенант.

— Когда ты прибыла в лагерь, Рыжая?

Внутри у нее все сжалось. Руки задрожали. Кровь вскипела. — Не смей, блядь, называть меня так. Не сейчас. Больше никогда.

Он повернулся. Оперся руками о край стола Катала. Опустил голову на раскинутые руки. Потребовал: — Генерал. Не могли бы вы, пожалуйста, уделить нам минутку. Только одну. Потом мы отправимся восвояси. — Пауза. — Пожалуйста. Пожалуйста… — И вот так они остались вдвоем. — Когда ты прибыла в лагерь, Да'Нила? — Он покачал головой. Хватанул ртом воздух.

— Какое это имеет значение…

— КОГДА. ТЫ ПРИБЫЛА В ЛАГЕРЬ!?

— Несколько часов назад…

Стакан на столе Катала отлетел к стене, разбившись при ударе, и у нее отвисла челюсть, лицо Акселя спряталось между его плеч, когда он принял прежнее положение. Качает головой взад-вперед. Взад-вперед.

Назад.

И.

Вперед.

— Несколько часов назад. — Все его тело было напряжено. Таким, таким напряженным. Как будто малейшее прикосновение могло снова отправить его за грань и разорвать на миллион крошечных осколков.

Петра считала секунды. Медленные, мучительные, безмолвные секунды. Удары ее сердца. Вдохи ее легких. Взмахи ее ресниц. Покачивание его головы.

Она пересчитала все это, изо всех сил пытаясь отвлечься от мучительной боли, пронзающей каждую клеточку ее тела, когда смотрела на мужчину перед собой. Когда она пыталась выкинуть утренние образы из головы и не стать жертвой безнадежности, которую она чувствовала с тех пор, как вошла в ту палатку.

Воздух вокруг нее давил ей на грудь. Душил ее. Заставлял напрягаться, чтобы глотнуть кислорода. Каждое крошечное дыхательное отверстие боролось со все возрастающим давлением, по мере того как крошечное пространство сжималось вокруг нее. И внезапно она больше не могла здесь находиться.

— Рыжая… — раздался глубокий, ровный голос. Тот глубокий, ровный голос, который заставлял ее стоять на своем, неспособную двигаться, говорить, делать что-либо, кроме как стоять там, как гребаная немая. Полностью оцепеневшая и безжизненная.

Затем Аксель поднял лицо. — Рыжая. — Тысяча разных эмоций в этих трех маленьких буквах и в этих глазах, похожих на две бездны отчаяния. И ее стены рухнули, ее маска слегка треснула, прежде чем он сделал выпад, схватив пустой стул Катала и швырнув его на землю.

Дерево разлетелось вдребезги, повсюду разлетелись обломки, и Петра в шоке отскочила назад. Не понимая, что происходит. Не понимая выражения полного опустошения, запечатлевшегося на его красивом лице, когда Аксель схватил его за волосы, дергая за пряди, пока он ходил взад-вперед, как зверь в клетке.

— Что с тобой такое? — осмелилась спросить она, ее первоначальный шок теперь сменился гневом. Ее мышцы напряглись и были готовы наброситься, задушить ублюдка перед ней, который вел себя так, словно потерял свой гребаный рассудок. Как будто сердится на нее за то, что она находится с ним в одном пространстве.

Он провел ладонями по лицу. Снова запустил их в волосы. Дернул за них. Покачал головой. Затем снова опустился, бесконечное количество раз расхаживая взад-вперед и качая головой, как будто у него была сломана шея, и он не мог перестать раскачиваться. Как будто он не знал, что с собой делать.

— У меня нет времени на это дерьмо. Чего ты хочешь?

Он стоял к ней спиной, когда наконец остановился, уперев руки в бедра и опустив голову к земле.

— Вы прибыли несколько часов назад.

— Да, как я тебе уже говорила. Почему это вообще имеет значение? — Затем ее осенило. Конечно. Как она могла быть такой глупой. — Если ты беспокоишься о моих чувствах, то не стоит. Я большая девочка. Я могу спокойно видеть, как мой бывший любовник трахает кого-то другого в постели, в которой он не так давно трахал меня. — Он напрягся, его мышцы превратились в одну неподвижную массу. — Я могу проглотить желчь, отвращение и унижение после того, как услышала, как ты назвал ее тем же гребаным именем, которым назвал меня. Ложь, сплошная ложь. Но это было бессмысленно. Она не нуждалась в его жалости. С нее и так было достаточно. — Ты свободный человек, лейтенант. Нет необходимости в этой театральности. Ты хочешь быть с Мелиной?

Она рассмеялась, прожигая дыры в его спине, поскольку трус по-прежнему отказывался смотреть на нее. Слезы навернулись ей на глаза, и она больше не могла их сдерживать. — Будь моим гребаным гостем. Просто оставь меня, блядь, в покое. Оставь меня в покое. Не смотри на меня, не спрашивай обо мне. Не притворяйся, что тебе, блядь, не все равно. Я желаю тебе всего наилучшего от всего моего разбитого сердца. Того, которое ты вырвал. Самого, блядь, лучшего, и я надеюсь, что ты найдешь в ней теплую, нежную женщину, которую так жаждал во мне. — Она начала поворачиваться, но потом передумала. — ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!!!

И он, наконец, повернулся. Встретившись с ней взглядом. Наконец-то. Смотря на нее с удрученным лицом, как будто это она причинила ему боль, а не наоборот.

— Ты был прав, — продолжила она, испытывая потребность выплеснуть все из своей груди. Впервые ей нужно было отбросить свою гордость и достоинство и просто сказать правду. Они собирались на войну. Сейчас или никогда. — Я трус. Слабая, жалкая пародия на человека, потому что я боялась быть уязвимой с тобой. Потому что мне приходилось скрывать свои эмоции всю свою жизнь. Всю. Ебу. Жизнь. — Она прикусила губу, прежде чем та начала дрожать, и храбро продолжила. — Ты знаешь, как тяжело кому-то постоянно слышать, чтобы он не показывал своих чувств? Не показывал слабости? Всегда оглядываться через плечо, потому что малейший признак уязвимости может привести к твоему наказанию или смерти? Иметь людей, полагающихся на то, что ты сохранишь само их существование в секрете? Чтобы сохранить свое* существование в секрете? Ты понятия не имеешь, но так легко судишь меня. Так легко навешиваешь на меня ярлыки. Списать меня, так просто. — Она сглотнула, у нее снова перехватило горло. — Заменить меня. Так чертовски легко.

— Рыжая…

— НЕ НАДО. НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! Я больше не твоя Рыжая. Я больше не твое ничто. У тебя есть твоя новая Рыжая. Та, которая, скорее всего, все еще ждет тебя в твоей постели. Все еще измотана вашим страстным трахом. Все еще пахнущая вами двумя. Все еще… — Ее голос наконец дрогнул. Боль была слишком сильной, слишком сильной.

Аксель сделал неуверенный шаг к ней, и она отступила на два, выставив руку, чтобы остановить его. — Нет. У нас не было и никогда не будет будущего. Я бессмертна. Я переживу тебя. Я переживу твоих детей. Детей твоих детей. Я переживу даже самого последнего представителя твоего рода. Я увижу, как ты увядаешь у меня на глазах, в то время как я останусь молодой. Пока ты стареешь и превращаешься в прах в земле, я все равно буду выглядеть так, как сейчас.

— Так ЧТО ДА, я трус. Потому что я бы предпочла быть одинокой и не испытать настоящей любви, чем любить и смотреть, как этот человек исчезает у меня на глазах. Но это нормально. Я пришла, чтобы принять это. И я исцелюсь и стану лучше. Я стану лучше. Я излечу себя от этой болезни, которая есть ты. Я забуду тебя, точно так же, как ты забыл меня. Я буду двигаться дальше и обрету покой, может быть, не сразу, может быть, не через сто лет, но когда-нибудь. ОДНАЖДЫ. Я найду его. И я снова стану целой.

— Рыжая… — прошептал он, делая еще один шаг вперед, яростно сжимая кулаки по бокам, словно сдерживаясь, чтобы не потянуться к ней. — Я влюблен в тебя.

Она взорвалась. — Пошел ты! — И толкнула его. — ПОШЕЛ. ТЫ! — И ударила его. — Ты был влюблен в меня, когда был по самые яйца в Мелине этим утром? Когда трахал ее на матрасе и заставлял кричать? Пока ты звал ее тем же гребаным именем, которым назвал меня!? Ты был влюблен в меня тогда, гребаный ублюдок?!

Его веки опустились. — Я думал, это ты. — Затем поднял.

И она отскочила назад, как будто получила пощечину. — Что?

— Я так и думал, что это ты.

Воздух выбило из ее легких, когда Петра уставилась на него. На мужчину, который казался сломленным и замученным. Его глаза наполнились влагой, брови опущены, губы поджаты. Того сильного мужчины, который стоял перед ней, когда она впервые вошла в палатку Генерала, нигде не было видно.

— …подумал. Это была…ты. — Он опустился на колени, обхватил руками ее ноги и притянул к себе, когда наконец не выдержал.

И заплакал.

Его слезы промокли ей на брюки, когда он прижал ее к себе, так близко, что все его лицо уткнулось в нее, в то время как руки, похожие на два стальных бруска, держали ее изо всех сил. Как будто боялся, что она убежит от него в тот момент, когда он отпустит ее.

Петра застыла на месте. Все ее тело похолодело. Разум отказывался воспринимать то, что он только что сказал. — Я не понимаю.

Он отодвинулся на дюйм, уткнувшись лбом в ее бедра, но все еще удерживая ее, когда говорил ей в ноги. — Я был пьян, как и всегда с того дня, как ты ушла от меня. И я заснул, мечтая о тебе, как я мечтал о тебе с того самого первого раза, когда ты намекнула на свое внимание. Желая, чтобы ты была со мной, чтобы ты не отказалась от нас так легко. Желая, чтобы я был более настойчивым. Более решительным. Чтобы я не ушел от тебя в тот день. Чтобы я остался и боролся усерднее за тебя. За нас. Потому что я люблю тебя. Так люблю тебя. Так безумно, одержимо, БЕЗНАДЕЖНО люблю тебя. Я был таким долгое время, и мне потребовалось, чтобы ты ушла, чтобы я, наконец, понял это. А потом…

Он принюхался. Глубоко вздохнул.

— Я проснулся, все еще пьяный, все еще не оправившийся от боли из-за того, что скучал по тебе, и вот ты здесь. В моей постели. Я не мог в это поверить. Я был ошеломлен. Потрясен. Не в силах пошевелиться. И прежде чем я успел что-либо сказать, ты поцеловала меня. И вся логика вылетела в окно. Я знал, ты сказала, что никогда не поцелуешь меня, и все же ты был здесь, такой нетерпеливый и желающий, и я был так счастлив. Так чертовски счастлив, Рыжая. Я думал, ты передумала. Наконец-то поняла, что мы созданы друг для друга. Что у нас все получится. Что я найду способ, чтобы мы были вместе, даже если мне придется подкупить какого-нибудь чертова бога, чтобы он сделал меня бессмертным. Мне было насрать на все это. Только на то, что ты была здесь и в моих объятиях. В моей палатке было темно, и я был пьян, так чертовски пьян, что все, что я видел, были рыжие волосы. Я думал… — Он снова не выдержал, обнимая ее ноги, как самую драгоценную драгоценность. — Я думал, это ты. Я думал, что она — это ты. Я ВИДЕЛ ТОЛЬКО ТЕБЯ. А когда я снова проснулся, тебя уже не было. Моя кровать была пуста. Я думал, что все это мне почудилось, что мне приснился какой-то гребаный яркий сон, но потом я увидел кружевные трусики, и, клянусь, весь мой мир расцвел, потому что это произошло на самом деле. Ты была в моей постели, в моих объятиях. Я занимался с тобой любовью. Я…

Рыдание вырвалось у него, все его тело затряслось от силы этого рыдания. — Ты была со мной даже в ту единственную ночь. Ты была у меня. И я был готов сделать все возможное, чтобы вернуть тебя. Мне было все равно, сколько времени это займет. Ты была в моих объятиях… Нашла свой путь обратно ко мне… Но все это было ложью. И я… я все разрушил.

Он плакал. И плакал. И плакал еще немного. Из его глаз текло так много слез, что Петра начала опасаться за его психическое благополучие.

Что ей оставалось делать?

Что она должна была сказать?

У нее не было слов. Невозможно выразить глубину ее неверия. Ее облегчение. И все же… это казалось слишком легким. Слишком простым. Слишком удобным. Оправдание, которое можно было найти после того, как он сорвал цветок и понял, что другой, более красивый, ждет его на другой стороне пруда.

— Скажи что-нибудь, — донесся до нее хриплый голос Акселя, прорвавшийся сквозь ее сомнения. — Что угодно. Пожалуйста.

Она попыталась пошевелиться, но он все еще держал ее. — Мне нужно, чтобы ты отпустил меня сейчас.

И очень медленно его руки высвободились. Он склонил голову в знак поражения, уставившись в точку на земле перед ее ногами. — Я думал, это ты, — донеслись его прерывистые слова. Его дрожащий шепот. — Я никогда не прощу себя.

Она сделала шаг назад, потом еще один. Пока не достигла полога палатки, вернув на место маску безразличия. — Ты простишь. Однажды все это превратится всего лишь в уродливое воспоминание. — И повернулась, уходя от воина, который остался разбитым на холодной земле, реки блестящих слез текли по его прекрасному лицу, когда он смотрел, как она уходит на войну.