ГЛАВА

36

Т

ак много лиц. Так много отвратительных, леденящих душу лиц. Таких неестественных. Неправильных. Почему они были там? Что они там делали? Как они туда попали?

Как я здесь оказался?

Он осмотрелся по сторонам, стараясь оставаться скрытым в самых отдаленных уголках своего сознания, где зло, взявшее в заложники его тело и разум, не смогло бы ощутить его. Крадущийся, как вор в ночи, в своем собственном подсознании и наблюдающий за миром глазами, которые ему больше не принадлежали, через тело, которое он больше не мог контролировать.

Иногда, когда существо, казалось, спало, к чему оно, казалось, готовилось сейчас, дымка рассеивалась, и он видел все так, как видел когда-то, до того, как у него забрали его тело.

На самый короткий миг он снова станет самим собой. Ровно настолько, чтобы увидеть, во что превратился мир. Во что превратился его драгоценный дом. Во что превратилась его сестра. Страх в ее глазах. И ненависть, с которой она смотрела на него.

Это не должно его удивлять.

Он убил их отца.

Хотя на самом деле это делал не он.

Зло, живущее сейчас внутри него, заставило его сделать это. Прошептал и сотворил иллюзию, такую безупречную, что он не видел лица своего отца, когда тот вонзил копье ему в грудь, пригвоздив его к стене. Он даже не понял, что натворил, пока рука Генерала не сомкнулась у него на горле.

Тогда он приветствовал боль. Даже умолял бы об этом. Все, что угодно, лишь бы иметь возможность забыть тот подлый поступок, который он совершил.

Однако смерть была бы для него слишком милосердной. Он заслуживал не смерти, а того, чтобы продолжать жить в вечных мучениях, и, возможно, это было его наказанием за убийство человека, который дал ему жизнь. Единственное существо, кроме его сестры, о котором он когда-либо по-настоящему заботился. Которое когда-либо по-настоящему заботилось о нем.

И нее.

Зрачке его глаза.

Биении его сердца.

Причине, по которой он все еще держался и боролся с этой мерзостью, охватившей его. Чтобы все исправить, заставить ее увидеть, доказать ей, что он невиновен. Хотя бы для того, чтобы получить ее прощение, прежде чем его душа будет полностью опустошена. Он уже чувствовал, что ускользает. Иногда боль была слишком сильной, а искушение уступить слишком велико. Но затем перед ним появлялась пара карих глаз, напоминавших ему, почему он не может сдаться, и он заставлял себя прогнать боль.

Скоро… он будет свободен.

Но не раньше, чем он увидит ее. В последний раз.

Его маленький воин заботился о нем. По-настоящему, по-настоящему заботился о нем. Возможно, даже начала любить его. Но… он никогда не узнает, потому что сам все испортил.

Слезы хлынули из-под его сомкнутых век, и он замер.

Было ли это возможно?

Было ли существо настолько глубоко погружено в свой сон, что ослабило свою защиту ровно настолько, чтобы он смог восстановить хотя бы часть контроля?

Могло ли это быть?

Смеет ли он надеяться?

Мышцы его глаз дернулись в ответ, когда он попытался открыть их. Один, два, три раза, прежде чем полностью замереть.

Давай, давай.

Он попытался снова, желая, чтобы его веки поднялись, хотя бы на крошечный фрагмент времени, ровно настолько, чтобы дать ему надежду, что он сможет пересилить это зло внутри себя и восстановить подобие контроля. Ровно настолько, чтобы сделать то, что он должен был.

Мышцы снова дернулись, сведенные спазмом. Напрягаясь в агонии. И он пожелал, чтобы они поднялись. Помолился всем богам, которые его слушали. Только один раз. Это все, что ему нужно. Только один раз…

Его веки распахнулись.

И редкий турмалиновый цвет его радужек просвечивал насквозь.