ГЛАВА

P

37

етра спешилась со своего боевого скакуна, не сводя глаз с темнеющего горизонта, и передала поводья военному конюху. Она ехала почти всю ночь, легко управляя лошадью и уделяя дополнительное время размышлениям о прошлых событиях.

Так много всего произошло за такой короткий промежуток времени. Смерть и похороны Калы. Примирение Петры с Дуной. Обезглавливание Лейлы и прекращение целой истории народа.

Она в изнеможении вздохнула. Даже при том, что это было, казалось бы, маленькое и несущественное происшествие по сравнению с предыдущим, по крайней мере, одна из демонических угроз была успешно устранена.

Теперь перейдем к главному. Апофис.

Ее глаза снова обратились к небу, тому самому, которое через несколько часов приобретет яркие оттенки оранжевого и красного. Возможно, в последний раз, если армия демонов доберется до них.

Это было особенно холодное зимнее утро, и Петра энергично потерла руки в перчатках, прежде чем плотнее закутаться в шерстяной плащ, подбитый мехом по щиколотку. Каждый раз, когда она выдыхала, ее дыхание образовывало белые облачка, которые задерживались в воздухе на полминуты, прежде чем раствориться в ночи.

Через каждые несколько футов ярко горели сторожевые костры, группы солдат сгрудились вокруг них, погруженные в свой собственный маленький мирок, шутили и болтали вполголоса. Большая часть лагеря все еще спала, предположила она, пользуясь последней спокойной ночью, которую они увидят за долгое время. Некоторые из них, возможно, никогда больше не увидят. Через несколько коротких часов они построятся и начнут свой долгий марш к границе с Ниссой и Равнинам Ифигении, где им предстоит лоб в лоб встретиться с Апофисом.

Ее мысли были заняты неким светловолосым воином. С его ледяным голубым взглядом и стальными руками. С той нежностью, с какой он обнимал ее… до того, как все развалилось.

И внезапно ей захотелось увидеть его. Почувствовать его объятия еще раз, прежде чем в мире начнется война и их жизни изменятся навсегда.

Ее ноги начали двигаться еще до того, как она смогла логически все обдумать. Как может быть, только может быть, он не чувствовал того же. Что, возможно, его не мучили воспоминания о них, те, которые Петра так старательно пыталась игнорировать и отталкивать, но те, которые продолжали возвращаться к ней всякий раз, когда она была одна и некому было ее отвлечь. Когда она не могла спрятаться за повседневными обязанностями.

Он всегда был рядом. Всегда там, в каком-то темном уголке ее сознания, его присутствие, превышающее всякую реальность, всегда маячило в тенях самых потаенных уголков ее мозга. Наблюдал. Выжидал. Выжидал момент для удара.

Возможно, она поторопилась, оттолкнув его. Возможно, ей следовало поговорить с ним, а не замыкаться в себе и предполагать, что он не поймет. Может быть, у них могло быть будущее, хотя ни в чьем будущем больше не было уверенности.

Может быть.

Может быть.

Может быть.

Да, «может быть» и «что, если» будут преследовать ее до конца жизни, и сожаление о возвращении к старым привычкам будет прожигать ей душу, когда Петра остановится перед палаткой Акселя и вдохнет большой глоток холодного воздуха. И смело войдет внутрь.

Стоны и хрюканье встретили ее прежде, чем темнота палатки ударила ей в лицо. Пока она стояла, застыв на месте, не в силах осознать представшую перед ней картину, ее конечности дрожали, но не от холода. Ее сердце разрывалось, но не от страха перед надвигающейся гибелью, а от вида длинных рыжих волос, рассыпавшихся по краю кровати, и красивого мужского тела, толкающегося, его светлые локоны растрепались, когда он облизывал грудь женщины, посасывая и покусывая ее соски.

Бездна, большая, чем самый глубокий океан, разверзлась в ее груди, когда его голос — тот глубокий, мужской голос, о котором Петра мечтала, — произнес то, что, как она думала, навсегда будет принадлежать только ей: — Ты такая нежная, Рэд. Такая чертовски мягкая.

Единственное имя, которое, как она думала, принадлежало только ей. Больше никому. Но… она ошибалась. Оно не принадлежало ей. Больше нет.

— Для вас все, что угодно, лейтенант, — последовал хриплый ответ, и Петра закрыла глаза, к горлу подкатил комок размером с кулак.

Мелина.

Конечно. Конечно, это была бы она. Конечно, он найдет того единственного человека, которого она терпеть не могла, который разрушит ее достоинство.

Глупая. Она была такой глупой. Такой чертовски ГЛУПОЙ, что поверила, что она когда-либо была для него особенной. Что она была единственной, на кого он смотрел с такой теплотой и восхищением. Что эти мягкие, твердые губы никогда не смогут так боготворить чужое тело, как ее. Что его сильные руки никогда не смогут прикасаться к чужой плоти с таким необузданным желанием. Нуждой. Отчаянием. Как будто он умрет, если не прикоснется к ней. Как будто он не мог насытиться ею и хотел почувствовать каждый дюйм ее тела подушечками своих пальцев. Его ладони. Его рот и язык.

Но именно вид Мелины и Акселя, двигавшихся совершенно синхронно, забил последний гвоздь в крышку гроба Петры. Они были идеальны вместе. Так идеальны. Такие совместимые. Как будто они были созданы друг для друга. Их тела идеально сливались, между ними не оставалось ни дюйма свободного пространства.

Осознание того, что ее так легко заменить, так легко забыть, так удобно использовать, заставило Петру медленно отступить, ее непоколебимый взгляд был прикован к паре, которая была настолько погружена в свои страстные занятия любовью, что даже не заметила, что она стоит рядом.

Она стояла снаружи, всего на волосок от закрытых пологов палатки, уставившись на ткань цвета слоновой кости. Дышала медленными, глубокими вдохами. Ее зрение было настолько размытым и расфокусированным, что ей потребовалась минута, чтобы понять, что это из-за слез, наполнивших ее глаза, которые временно сделали ее слепой к окружающему миру.

Подобно ребенку, который впервые видит распускающийся цветок, Петра подушечкой среднего пальца подобрала одинокую слезинку и уставилась на нее. Загипнотизирована.

Она плакала.

Она редко плакала. Редко бывала тронута до слез.

Это был такой странный случай, что она могла пересчитать случаи, когда делала это, по пальцам одной руки.

И все же… она была здесь. Проливая слезы, в то время как остальная часть ее лица оставалась неподвижной. Непоколебимая. Даже уголки ее губ не шевельнулись, желая передать страдание, струящееся по ее венам. Как будто она не могла показать эмоции, которые так отчаянно хотела высказать вслух. О боли и предательстве, которым не было места в ее сморщенном сердце.

Он не предавал ее.

Не совсем.

Она сказала ему больше не искать ее. Была единственной, кто позволил ему уйти. Но явная агония, разрезающая ее на мельчайшие полоски, которые кровоточили, кровоточили и капали, капали, капали, иссушали и выливались из ее выпотрошенного сердца, ее не волновала. Не обращал никакого внимания на логику ее разума.

В любом случае, какой в этом был бы смысл?

Кто бы стал слушать?

Кто бы взял ее за руку и сказал, что она не одна? Что ей не нужно нести это бремя в одиночку. Что она может развалиться на части, и они будут рядом, чтобы подхватить ее. Чтобы снова собрать ее воедино.

Она верила, что Аксель может быть тем самым. Она так сильно хотела, чтобы он был тем самым единственным, и оттолкнула его.

Я испугалась.

Так, так боюсь.

О том, что влюбилась в него так сильно, что стала полагаться на него. На его присутствие. На его прикосновения. На его пристальный взгляд. На его слова поддержки. Его тепло и поддержку.

Позволить себе чувствовать рядом с ним. Стать человеческой частью себя, той, что жаждет близости. Глубокой, меняющей душу. Тот, который сдвигал горы и затоплял целые реки. Тот, который побеждал зло и давал надежду на лучшую жизнь. Который создавал что-то из ничего.

Да, Петра боялась.

Потому что она знала, что Аксель дал бы ей все. И даже больше. И она бы не выжила без него, когда пришло бы его время покинуть мир живых. Потеря его стала бы концом и для нее тоже.

Показался обрубок дерева, и Петра остановилась, даже не осознав, что все это время шла, слишком погруженная в свои мысли. И вот, смахнув снег, она села, ее толстый плащ служил барьером между холодом и разгоряченным телом.

Она подняла ноги, согнув их в коленях и прижав их поближе к груди, обхватив их руками, обхватив себя руками, закрыла глаза и подняла лицо к небу.

Резкий ветер дул над бесплодным полем перед ней, ударяя по обнаженной коже и замораживая слезы, выступившие на ее щеках. Ее коса расплелась, длинные рыжие пряди, похожие на разъяренных красных змей, хлестали и хлестали по всему телу.

Казалось, прошли часы, прежде чем первые лучи надвигающегося дня наконец появились на горизонте, а Петра все еще не двигалась.

Она заметила, что началась метель, когда, наконец, открыла глаза, чтобы осмотреться и оценить мрачное окружение. Солдаты уже ходили вокруг, собирая свои вещи и затачивая клинки. Она представила, что вся армия дела ет то же самое по мере приближения срока мобилизации.

Все, что им нужно было сделать, это дождаться возвращения Генерала и отдачи приказа. И тогда они отправятся в путь. На пути к своим последним дням.

Она лениво встала, стряхнула с одежды кучи снега и решительно направилась к своей палатке, вытирая с лица следы своего падения.

Никто не увидит, как она плачет.

Никто не узнает, что она была сломана безвозвратно.

Она проводила свой день как обычно, как будто ничего не произошло. Как будто в груди у нее не было пустоты и боли в том месте, где когда-то было сердце.

Так будет лучше всего, сказала она себе. Не было смысла вести себя по-другому. Притворяться, что у нее когда-нибудь может быть «долго и счастливо».

Ей было суждено скитаться по миру в полном одиночестве.

Она сняла с себя одежду, когда Петра погрузилась в ванну с ледяной водой и смыла грязь, копоть и убожество, затем постирала свое дорожное снаряжение в той же воде, как только стала хрустящей и чистой, пока костяшки пальцев не покраснели и не окровавились, пока холод не распространился по каждому уголку ее конечностей и разума, сделав ее онемевшей, такой оцепеневшей, такой безжизненной внутри и снаружи.

На ней оказался свежий комплект одежды, и она, как могла, высушила волосы полотенцем, прежде чем заплести их заново, и как раз вовремя, когда массивная фигура Лира вошла в ее палатку.

— Генерал прибыл, — сказал он, уже одетый в свои доспехи и кожаную одежду для верховой езды. Рукояти его двух длинных мечей с эмблемой ужасного волка выглядывали из-за его плеч, и Петра рассмеялась над иронией.

— За кого мы сражаемся, Киллик? — спросила она, в ее тоне слышались горечь и сожаление. Так много сожаления. — Мы солдаты Нкоси? Или Катала? За кого мы сражаемся? За какого брата мы сражаемся?

Лир наблюдал за ней, его голубые глаза были так похожи на глаза Акселя и в то же время так отличались. — Мы сражаемся за людей, Да'Нила. Всегда за людей. Ради спасения себе подобных. Ради спасения добра в мире, который угрожает быть захваченным злом. Не имеет значения, чью метку мы носим. Это не имеет значения, потому что, если мы не победим Апофиса, ни Нкоси, ни Катал не пострадают. В конце концов, для них это не будет иметь значения, потому что они не могут умереть. Они не будут теми, кто будет рыть могилы умершим. И они не будут теми, кто прольет слезы по расе, которая когда-то была великой, которая могла бы стать намного лучше, чем они есть сейчас.

Шаг вперед, когда он посмотрел на нее сверху вниз со своего внушительного роста, его голос был сильным, но приглушенным. — Мы сражаемся за невинных и слабых, за матерей и дочерей, отцов и сыновей и всех остальных существ, в жилах которых течет красная кровь. Тех, кто был бы превращен в сосуды, шелуху и безмозглых марионеток. От которых не останется ничего, даже отдаленного воспоминания, если мы проиграем на этом поле битвы. Мы сражаемся за все хорошее, что стоит спасения. За каждую травинку и каплю дождя. За каждую яркую звезду и ветерок, которые больше никогда не появятся. За каждое вишневое дерево, куст малины и идеальную белую снежинку. За каждую песчинку и соринку. Мы боремся одновременно за все и ни за что. Потому что мы есть все, и в то же время мы ничто. И все будет так, как будто ничего из этого, — он развел руками, — никогда не существовало, если мы потерпим неудачу. На нашем месте не останется даже воспоминаний. Это то, за что мы боремся, Да'Нила. Шанс стать простым воспоминанием. И чтобы кто-нибудь когда-нибудь донес эту память до всего остального мира, который выжил.

Она сглотнула, ни разу не моргнув, пока слова Лира оседали и пускали корни в ее искалеченном сердце.

— Генерал созвал совещание. Он ожидает вас.

Она смотрела, как он уходит, застыв на месте. Затем, набрав полные легкие воздуха, последовала за ним.