ГЛАВА

36

Говорят, что самое печальное в предательстве то, что оно исходит не от твоих врагов, а от тех, кому ты доверяешь больше всего. Что боль настолько велика, что оставляет неизгладимый шрам на твоей душе. Тот, который переносится в вашу следующую жизнь, где он отмечает вашу судьбу, начиная порочный круг, конца которому не видно.

Предательство, казалось, стало неотъемлемой частью существования Дуны, где за каждым углом ее подстерегали новые истины. Словно насмехаясь над ней за то, что она такая наивная.

Такая доверчивая.

Но откуда ей было знать, что единственный человек, которому она должна была доверять, окажется тем, кто предаст ее больше всех? Тот, кто ранит ее глубже всех и оставит такой резкий след, что он будет преследовать ее вечно.

Возможно, это была карма.

Возможно, в одной из своих предыдущих жизней она причинила кому-то такую ужасную боль, что это стало ее наказанием.

Когда она сидела, втиснувшись между отцом и Каталом, подперев руками опущенную голову и упершись локтями в колени, Дуна поняла, что абсолютно ничего не чувствует.

Как будто внутри все онемело.

Как будто она уже настолько привыкла к постоянной боли от предательства, что перестала ее ощущать. Только слова отца резонировали в ее голове.

— Я познакомился с твоей матерью, когда Континент все еще был очень нестабильным, — Чародей начал свой рассказ о грезах тихим, мягким тоном, отражая мрачное настроение самой Дуны. — По всей стране происходили беспорядки и вспышки восстания, которые, казалось, становились все хуже с течением времени. Чтобы сделать ситуацию еще более невыносимой, люди перестали бояться гнева богов. Они стали высокомерными, дерзкими. Слишком высокого мнения о собственной божественности, думая, что они непобедимы и всемогущи. Что они неприкасаемы. И вот однажды Нкоси, — он взглянул на Катала, — решил преподать им урок. Чтобы поставить людей на место и напомнить им, насколько по-настоящему жалким было все их существование.

— Он послал группу богов-воинов, включая меня, нанести им небольшой визит. Наказывать непослушных и укрощать тех, кто раскаивается в своих прошлых действиях. Мы не должны были возвращаться, пока наша задача не будет выполнена. И никто никогда не ослушается Царя Небес.

Катал пошевелился, но промолчал.

Чародей продолжил: — Это продолжалось веками, когда казалось, что у людей нет никакой надежды. Но затем что-то изменилось, как будто новые поколения извлекли уроки из ошибок своих предшественников и снова стали послушными. Прожив среди них некоторое время, боги-воины увидели другую сторону человеческой натуры. Их теплота и гостеприимство. Их искренняя забота друг о друге, особенно женщин о детях и стариках. Это был такой разительный контраст с жестокостью их людей, с нами, богами, что пробудило наш интерес. — Его взгляд метнулся к Дуне.

— Ты должна понять, божества — холодные, бессердечные существа. Не все, конечно, но по большей части, особенно боги войны, хаоса и разрушения. Не в нашей природе проявлять привязанность, быть мягкими и понимающими. Это заставило нас задуматься, нам стало любопытно узнать больше об этой странной аномалии, и довольно скоро мы обнаружили, что с каждым днем жаждем ее все больше.

Застонав, Дуна перебила его. — Пожалуйста, не рассказывай мне о своих диких приключениях на Континенте. Я бы действительно предпочла этого не слышать.

Искренне рассмеявшись, ее отец откинулся на спинку скамейки. — В том-то и дело, дочь. Для меня не было никаких приключений среди людей. Пока я не встретил твою мать. — Удивленно моргнув, Дуна подняла голову. — Я не потворствовал тем же плотским желаниям, что и другие божества. Не потому, что у меня их не было, а потому, что я не находил привлекательности в том, чтобы распутничать в мире смертных. И вот однажды, как гром среди ясного неба, появилась она. — Его задумчивый взгляд устремился куда-то перед собой, как будто живя в воспоминаниях. — Она была такой яркой, такой полной жизни. Я никогда раньше не встречал никого, похожего на нее… Моя Леонора. — Имя прозвучало неуверенно, едва слышным шепотом, голос ее отца сорвался, прежде чем он прочистил горло и продолжил.

— Она была не только красивой, но и доброй. И свирепой, такой, такой свирепой, с этим врожденным огнем в ней, который соответствовал огню богов. — Мягкая улыбка украсила его черты. — Очень похоже на тебя, моя голубка.

Нижняя губа Дуны задрожала, когда она представила себе более молодую версию своей матери. Чародей потянулся к ней и взял за руку, в то время как Катал успокаивающими движениями поглаживал ее поясницу.

— Я обнаружил, что влюбляюсь в это упрямое, замечательное создание. Человек, ни больше ни меньше. — Недоверчиво покачав головой, он добавил: — Я знал, что это невозможно, что мы не можем быть вместе. Я был бессмертен, а ее время на Земле ограничено. Мой дом был на небесах, а ее — в царстве смертных. Я никогда не смог бы забрать ее с собой. Она заслуживала кого-то, кто мог бы быть с ней, кто не бросил бы ее и не разбил бы ей сердце. Я так старался держать ее на расстоянии, настаивая на том, чтобы мы, боги, которые остались позади даже после того, как наша миссия была давно завершена, вернулись на Аарон и присоединились к Небесному Двору. — Загадочная улыбка изогнула его губы. — И вот однажды, после того как я решил уйти, она ворвалась ко мне, это бесстрашное существо вдвое меньше меня, и сказала, что я трус. Что она надеется никогда больше меня не увидеть и желает мне удачи. Можете себе представить, мне это не понравилось. Никто никогда раньше не говорил со мной так, с божеством высочайшего ранга, выше которого были только два Верховных Бога.

— Что случилось? — Спросила Дуна, гордость разливалась по ее венам за проявленное матерью самоуважение и отказ пресмыкаться перед мужчиной.

Его ухмылка стала шире, глаза заблестели. — Ты случилась.

Катал усмехнулся с другой стороны от нее, проворчав себе в подбородок: — Конечно. Как и ожидалось.

Не обращая на него внимания, Чародей продолжил, теперь его тон стал тверже, словно он готовился к худшей части рассказа. — Ты была не первым ребенком, зачатым между божеством и смертной, Дуна. Но ты была одной из последних. И вот, когда Леонора сказала мне, что носит тебя, я немедленно отвез ее на Остров, где уже жили другие люди и их дети. Но, как и в случае со всеми ними, от нее тоже потребовали принести клятву верности Нкоси. Для нее это был единственный способ остаться в Уре. После того, как ты родилась и достигла зрелости, я начал искать способ продлить жизнь твоей матери. Я не мог представить, что ее не будет рядом со мной, с тобой. И, может быть, это было эгоистично, может быть, я разгневал Судьбу, когда вмешался в жизнь Леоноры. Однажды, когда ты была с армией в далеком Королевстве Сота, я дал твоей матери впервые попробовать Эликсир Жизни. Она должна была пить его каждый день, и, видя, что я не смогу быть рядом с ней все время, чтобы приготовить его для нее, мне пришлось научить ее и целителей правильно заваривать цветы самостоятельно.

— Я помню, — сказала Дуна, ее мысли наполнились давно забытыми воспоминаниями о чужих землях с волшебными существами и некоем серебряном звере, которому она помогла. — Хотя мне всегда было интересно, где ты пропадал все эти месяцы вдали от нас?

— Я был в Аароне или на службе где-то в других мирах. Рядом с этим миром существует множество миров, моя голубка. Многие виды, с которыми вы, вероятно, даже не помните, как вступали в контакт, но с которыми вы встречались хотя бы раз в жизни. У меня тоже есть обязательства по отношению к ним. И еще… — Он напрягся, выпрямив спину. — Я хотел держать Нкоси как можно дальше от тебя. Я не хотел, чтобы он обращал на тебя внимание. Поэтому я держался подальше.

— Леонора уже была такой слабой, такой хрупкой, когда ты стала командующей армией Нкоси. Ее тело не было создано для жизни в течение столетий, которые искусственно даровал ей эликсир. Когда ты отправилась на Войну Четырех королевств, твоя мать отказалась продолжать пить зелье. Даже после того, как я безжалостно умолял ее, она этого не сделала. Сказала, что сначала дождется твоего благополучного возвращения, что она скорее умрет рядом со своей дочерью, чем продолжит жить в мире, где тебя больше не существует.

По лицу Дуны текли слезы, она совершенно не осознавала, что плачет. — Но я так и не вернулась…

И это убило ее.

У импозантного мужчины вырвался сдавленный вздох, словно он был на грани распада. — В том-то и дело… Ты все-таки вернулась. Но я спрятал тебя от нее, и она умерла, веря, что присоединится к тебе.

Застыв на месте, Дуна могла только смотреть на своего отца.

Но на самом деле она не видела его, а скорее смотрела сквозь него. Как будто вся ее система полностью отключилась и перестала работать. Как будто ее мозг не воспринимал образы, звуки. Прикосновения. Но все еще, каким-то образом, остро ощущала твердые руки на себе, встряхивающие ее.

Почему кто-то тряс ее?

С ней говорил знакомый голос, она была уверена в этом.

Но что он говорил?

Ее мысли путались, словно она находилась в каком-то параллельном измерении или в густом тумане.

Мрачно.

Непонятно.

Только одна единственная истина наполняла их.

Она умерла, ожидая меня.

Она умерла, думая, что я тоже умерла.

Она мертва… из-за меня.

— Нет, — Дуна отчаянно замотала головой, вскакивая на ноги. — Нет, нет. НЕТ! Это… это неправда. Она… она обещала мне. — Их последнее совместное воспоминание промелькнуло в ее голове, когда она схватилась за голову, впиваясь ногтями в череп. — Она обещала мне! Она обещала мне!!!

— Пообещай мне, что продолжишь принимать тоник. Что будешь ждать моего возвращения.

— Дуна…

— Поклянись в этом! — крикнула она, внезапно охваченная паникой.

По щекам пожилой женщины потекла влага, увлажняя ее лицо, когда она кивнула. — Клянусь, я буду ждать тебя.

— ОНА ОБЕЩАЛА МНЕ!!!!!

Она солгала.

Мучительный крик вырвался у Дуны, ее рот был открыт, она рыдала без остановки. Когда весь мир наполнился ее криками скорби. Когда она рухнула на землю, ползя из последних сил, словно пытаясь убежать от реальности, от правды, от которой никуда не деться. Пока в ней не осталось больше сил, и она не рухнула, свернувшись калачиком, как увядший цветок, повторяя одни и те же слова.

Снова и снова, и снова.

— Она обещала мне. Она обещала мне. Она обещала мне.

Ее дорогая мать…

Умерла…

Из-за нее.

Сколько раз может разбиться сердце, прежде чем оно станет непоправимым? До того, как его разлетевшиеся осколки станут такими бесконечно маленькими и зазубренными, что их уже никогда нельзя будет собрать воедино?

Сколько ударов по душе может вынести человек, прежде чем он замкнется в себе и найдет утешение в бесконечных безднах отчаяния?

Сколько боли может вынести разум, прежде чем он перестанет функционировать? Прежде чем его носитель превратится в пустую оболочку из ничего, физически присутствующую, но в остальном полностью отсутствующую и лишенную всякой жизни?

Может ли человек когда-нибудь оправиться от повторного жестокого обращения?

От постоянных нападок на их бытие?

Или он просто…прекращает сражаться?

И свободно падает в самые черные глубины своей души.