Я хмыкаю.

— Почему ты хочешь общаться с людьми со всего мира?

— Я не знаю. Просто ты мог. — Выражение ее лица становится мечтательным. — Но знаешь, что было самым лучшим?

— Что?

— Холодильники. Я открывала холодильник, и там были тонны продуктов, охлажденных и готовых к употреблению. Тебе не приходилось ничего искать. Ты мог просто открыть коробку, и все было готово. А мясо? Оно хранилось неделю, не воняя и не портясь.

— Ты лжешь, — весело говорю я ей. Волшебная коробочка, в которой еда оставалась холодной и нетронутой? Ничего подобного.

— И хлеб, — говорит она. — Я действительно скучаю по хлебу. Кукурузные лепешки не режутся, но первое, что произошло, — это очереди за продуктами. В продуктовых магазинах все кончилось в течение нескольких дней, а потом люди просто начали голодать. Но… раньше? — Она вздыхает. — Раньше было волшебно.

Я все еще думаю, что она рассказывает сказки.

— Тебе никогда не приходилось охотиться? Ни разу?

— Нет. Я ходила в здание, похожее на форт, и они целый день давали мне уроки. Я научилась читать, писать и считать. Когда я выросла, мне пришлось бы устроиться на работу, но единственное, что требовалось от детей, — это школьные уроки.

Я думаю о детях в форте, которые помогают своим матерям по хозяйству, поливают растения и выпалывают сорняки, заглядывают в курятник, берут яйца у кур и меняют солому. Даже у самых маленьких есть свои обязанности.

— Мне это кажется странным.

— Я полагаю, ваш мир был не очень похож на этот?

— Мой? Нет. Совсем не так. — Разговаривая, мы идем, оставляя дома позади и выходя на длинную разбитую дорогу, вдоль которой стоят машины. Кажется, это называется шоссе. Следы Бенни — и все, на что он натыкался, — ведут сюда, так что я веду Андреа в темноте. — Мой дом был… совсем другим. Мой народ — во всяком случае, свободный — жил в пустынях и добывал себе пищу охотой. Мы не умели читать и писать, как люди. Мы жили в эйриях — пещерах высоко в скалах — и построили из них свои дома. У нас было кое-что, как у вашего народа, например, чаши и тому подобное, но ни одежды, ни куриц, ни странных зданий с водой внутри. — Это салорианские вещи, и долгое время я беспокоился, что люди такие же злые, как и они.

— Так вы, ребята, что, жили отдельно от других? Или просто были более примитивными?

— Мне не нравится слово — примитивный, — говорю я ей. — Это звучит так, будто мы были тупыми. Это не так. Это был просто гораздо более простой образ жизни, при условии, что ты мог держаться подальше от салорианских захватчиков.

— Это плохие парни, верно? Они выкрали тебя из твоего дома?

— Что-то вроде того, — отвечаю я, уклоняясь от ответа. Мне не нравится думать о салорианцах, потому что это напоминает мне о том, что меня схватили, держали в плену и пытали до того, как открылся Разлом. Это напоминает мне о том, что я единственный здравомыслящий из моего народа, потому что я научился отгораживаться от своей ментальной связи и от экстрасенсорного прикосновения, которым мой народ пользовался так же легко, как дыханием.

Вместо этого я меняю тему.

— Чем я тебя обидел, Андреа?

Лунный свет падает на ее светлые волосы, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. У нее другой цвет волос, чем у дракони. Ее волосы не золотистые, как у моего народа, а желтые, такие светлые, что кажутся почти белыми. Ее лицо, напротив, приобрело теплый золотистый оттенок от пребывания на солнце, а на щеках появились крапинки. Я слышал, что их называют веснушками. Нет, она не очень похожа на женщину-дракони с ее огненно-красной кожей и яркими, как огонь, волосами, но мне нравится, как выглядит Андреа.

— Обидел меня? — спрашивает она, нахмурив брови. — Что ты имеешь в виду, Лайам?

Она впервые за долгое время называет меня по имени, и я не обращаю внимания на волну удовольствия, которую это вызывает у меня. Вероятно, она говорит это, чтобы отвлечься.

— Ты избегаешь разговаривать со мной или находиться рядом со мной в форте. Какое-то время я мог бы приходить и разговаривать с тобой, но в последнее время ты отдалилась, и я не знаю, чем я тебя обидел.

— Ты меня не обидел.

— Но ты не хотела, чтобы я шел сюда с тобой сегодня вечером. Даже не для того, чтобы помочь тебе найти Бенни.

Она отворачивается, уставившись вперед, на ряды металлических корпусов, выстроившихся вдоль шоссе.

— Это… сложно.

— Если ты мне не скажешь, я ничего не смогу исправить. Я, конечно, не могу извиниться за это.

Я восхищен эмоциями, отражающимися на ее лице. Она выглядит расстроенной и печальной одновременно, и это заставляет меня задуматься, что же ее гложет, о чем она не хочет рассказывать.

— Если я скажу, что дело не в тебе, а во мне. — Андреа поворачивается и снова смотрит на меня. — Ты мне поверишь?

— Разве твои люди не шутят, что женщины говорят это мужчинам, когда хотят от них избавиться?

Андреа смеется, и я чувствую, как все мое тело наполняется теплом в ответ на этот звук. Мой член тоже откликается, но я не обращаю на это внимания.

— Да, я думаю, это то, что женщины говорят мужчинам, чтобы те отвязались.

— Ты этого от меня хочешь? Чтобы я отвязался? — Мы обходим одну машину с проржавевшими дверцами, и она придвигается ближе ко мне, так близко, что ее запах дразнит мои чувства, заставляя мой член снова напрягаться под моей проклятой одеждой.

— Я не знаю, — признается Андреа. — Было бы проще, если бы ты оставил меня в покое, но…

— Но?

— Но это… огорчило бы меня. Значит, он пошел этим путем? Ты уверен в этом? — Она упирает руки в бока, становится передо мной и оглядывает пейзаж перед нами.

Это самый серьезный поворот в разговоре, который когда-либо происходил. Удивленный ее смелостью, я пропустил это мимо ушей, не окликнув ее.

— Я уверен в этом. Ну давай же. Впереди тропинка расчищается.

Несмотря на то, что Андреа — человек, она также одна из самых сильных и целеустремленных людей, которых я встречал до сих пор. Мы шли всю ночь быстрым шагом, и она тащилась по холмам и мостам, не отставая от меня ни на шаг. Я пытаюсь замедлить шаг, чтобы ей было удобнее идти, но она только ускоряет шаг, словно молча бросает мне вызов, и это превращается в своего рода игру. Она никогда не показывает своего изнеможения и никогда не запыхается, даже когда мы взбираемся на крутой склон.

— Теперь, когда мы в Форт-Шривпорте, я часто охочусь, — объясняет она мне. — Я не могу позволить себе роскошь быть медлительной, ведь у меня сорок с лишним желудков, которые нужно накормить.

Поэтому ею движет чувство долга. Я добавляю это к постоянно растущему списку интересных вещей, которые я узнаю об Андреа. Семья для нее важнее всего на свете, и она очень предана ей. На самом деле, в целом она просто свирепая, но есть намеки на более мягкую Андреа, мечтательную, у которой больше общего с милой, нежной парой Раста, чем с дерзким воином рядом со мной. Мне становится любопытно, кто из них настоящая Андреа, и если это так, то как эти две стороны могут сосуществовать.

Мне не терпится узнать больше. Эта охота на Бенни дает мне возможность побыть с ней наедине, и я благодарен ей за это. Мы проговорили всю ночь напролет, рассказывая о семьях и охоте, о мирах и Разломе и даже о наших любимых блюдах. Здесь, когда вокруг никого нет, Андреа смеется и дерзит, поддразнивает меня в ответ на мои шутки. Мне нравится эта ее черта, и мне становится больно, когда ее смех исчезает и на ее лице появляется серьезное, печальное выражение, потому что я знаю, что она думает о Бенни.

Что касается ее брата, то мы шли по его следу всю ночь, но его запах сохраняется уже много часов и с каждой минутой становится все слабее. Его след тянется повсюду, как будто Бенни впервые почувствовал свободу и хочет исследовать мир. Его запах витает между машинами, перемещается по мосту, затем под ним, а затем снова над ним. Мы следуем за ним, и я делаю все возможное, чтобы рассказать Андреа о местах, где запах Бенни сильнее всего ощущается, где он останавливался передохнуть, где он останавливался, чтобы отлить, как будто это поможет нам найти его еще ближе.

Однако, когда рассвело, Бенни все еще не было видно. Его след продолжается, петляя по шоссе, мимо бесконечных рядов разбитых машин, которые, кажется, тянутся в вечность. Андреа продолжает идти вперед с мрачным выражением лица, ее веки отяжелели и опускают на покрасневшие глаза. Она выглядит измученной, но когда я предлагаю ей отдохнуть, она игнорирует меня.

Какое-то время мы продолжаем идти, но когда она заплетается и спотыкается о разбитый колпак на дороге, я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе, прежде чем она успевает упасть на землю.

— Андреа, — строго отчитываю я ее.

— Он близко? — спрашивает она, выражение ее лица тусклое от усталости. Она пытается выпрямиться и отстраниться от меня.

Я эгоистично притягиваю ее ближе.

— Нет. Бенни ни на шаг не приблизился. Мы все еще сильно отстаем от него. Но тебе нужно отдохнуть.

Ее нижняя губа на мгновение подрагивает, а затем она сжимает челюсть в том упрямом выражении, которое я так хорошо знаю.

— Я могу продолжать.

— Тебе нужно отдохнуть, — повторяю я, и когда она пытается вырваться из моих объятий, я обхватываю ее руками. Запах ее волос сводит меня с ума. — Андреа, я говорю это не для того, чтобы показаться придурком. Я говорю это, потому что мертвая ты никому не нужна.

— Мертвая? — усмехается она, пытаясь вывернуться из моей хватки. — От ходьбы?

— Не от ходьбы, — поправляю я, ослабляя хватку, пока она не поранилась. Я отпускаю ее, и она отступает на полшага, прислоняясь к корпусу старой серой машины, которая сильно накренилась набок. — Из-за того, что ты будешь слишком уставшей, чтобы стрелять из ружья, если на нас нападут. Чем больше ты измотана, тем медленнее твои рефлексы. Каждый охотник это знает.

Она прижимает ладонь ко лбу и закрывает глаза.

— Ты уверен, что он не близко? — снова спрашивает она, и ее голос звучит тихо и жалобно.

— Я уверен.

— Но мы все еще идем по следу за ним? Ты все еще чувствуешь его запах?

— Я не терял его. — Я не упоминаю, что со временем оно становится мутным, потому что то, чем он себя обмазал, становится все гуще. — Мы найдем его.

Андреа шмыгает носом и прижимает ладонь к глазам, чтобы скрыть выступившие слезы.

— Просто… Он единственный, кто у меня остался, понимаешь? Папа умер в первые несколько дней после Разрыва, а мама умерла в течение первого года. Мы потеряли всех, кроме друг друга. А теперь Гвен ушла, и Бенни ушел, и… Я так устала от того, что меня бросают. — Ее плечи опускают.

— Мы найдем его, — заверяю я ее. Я подхожу к ней, прислоняюсь к машине вместе с ней и обнимаю ее за плечи, прижимая к себе. Я ожидаю, что она оттолкнет мое прикосновение, но она тает рядом со мной, опираясь на мою силу, и я чувствую яростный прилив желания защитить эту женщину, которая так старается быть сильной в таком жестоком мире.

— Мы найдем его, — снова говорю я ей, и я не шучу. — Но сейчас тебе нужно отдохнуть.

Глава 7

ЭНДИ

Я знаю, что он прав. Я знаю, что остановиться — самое разумное решение, потому что у меня перед глазами все расплывается от усталости, и я спотыкаюсь обо все подряд. Мои ноги просто убивают меня, и я уверена, что у меня будет миллион волдырей от моих старых ботинок, но Бенни где-то там, и я его еще не нашла. Мое сердце болит так сильно, что мне хочется кричать, но когда Лиам смотрит на меня, я только киваю.

— Где… где мы остановимся? — Даже сейчас я так устала, что мне трудно составлять предложения.

Он оглядывает нас, на мертвые машины, выстроившиеся вдоль обочин шоссе, брошенные из-за того, что в них закончился бензин. Он косится на один из них, затем переходит дорогу, направляясь к нему, и я вижу, что он направляется к внедорожнику, серому, который выглядит менее разбитым, чем некоторые другие. Задняя дверь открыта, и когда я медленно подхожу к нему, он забирается внутрь и разгребает упавший мусор. Повсюду валяются опавшие листья, веточки и кусочки старого пластика, которые заносило сюда годами, но он убирает их своими большими руками, и когда постель становится почти чистой, он кладет на нее свой рюкзак вместо подушки, похлопывает по ней и смотрит на меня.

Прямо сейчас это похоже на рай.

Я заползаю внутрь, и я так вымотана, что меня даже не волнует, что здесь пахнет плесенью. Я бросаю свой рюкзак на пол, чтобы использовать его как подушку, и закрываю глаза. Солнце уже всходит, но теперь, когда я перестала двигаться, стало немного прохладно, и пот, высыхающий на моей коже, заставляет меня мерзнуть. Я немного потираю руки, а затем Лиам ложится рядом со мной.

Этот мужчина похож на печь. Я немного шокирована тем, сколько тепла он излучает, но потом вспоминаю, что драконы дышат огнем. Конечно, их тела будут теплее наших.

— Иди ко мне, приляг, согрейся, — шепчет он, касаясь моего плеча.

Он как будто читает мои мысли. Я даже не колеблюсь, потому что Лиам такой большой, сильный и теплый, и рядом нет никого, кто мог бы увидеть, как я прижимаюсь и кладу голову ему на грудь. Моя рука тянется к его футболке, и я закрываю глаза, когда он обнимает меня. Боже, как это мило. Прошло много времени с тех пор, как кто-то обнимал меня с нежностью, и я не осознавала, как сильно я этого хотела, пока он не прикоснулся ко мне.

Теперь, когда я получила одно прикосновение, ему, возможно, придется оттаскивать меня от себя с помощью лома.

Я прижимаюсь ближе, вдыхая слегка пряный аромат его кожи, и он лениво поглаживает меня по спине. Я так устала, что даже не могу по-настоящему оценить это, и я знаю, что скоро засну, несмотря на то, что солнце светит мне в лицо.

— Спасибо, Лиам.

— За что ты меня благодаришь? — в его глубоком, рокочущем голосе звучит удивление.

— Потому что ты здесь, со мной, несмотря на то, что я вела себя с тобой как сука.