Ранним утром первого августа, когда в низинах еще держался туман, мы с Олегом приготовили две кадушки и понесли их к пчелиным колодам. Пелагея Александровна расставляла на столе возле стряпки чистые туески и глиняные плошки.

Во двор вошла Саша. Поверх парочки из светлой легкой ткани она надела темный фартук, а волосы убрала под платок.

— Доброго здравия, Саша, — улыбнулся я. — Ты же сама велела мне до Успения не показываться.

— А ты и не приходил, — лукаво ответила она. — Да и я не к тебе пришла, а к тетке Поле и Олегу. Им подсобить нужно. Тебя вон вообще к пчелам пускать опасно.

Я усмехнулся, а Саша тут же взяла дело в свои руки.

— Олег, снимай первую крышку. Только не дергай и держи ровнее, а я сметать буду.

Брат осторожно приподнял тяжелую деревянную крышку колоды. Саша гусиным пером смахнула сонных пчел с запечатанных воском сот и стала срезать крупные пласты ножом. Пелагея Александровна следила, чтобы мы не выбрали лишнего и не оставили семью без зимнего запаса, хотя Саша и сама прекрасно понимала, что делает.

Левая рука у меня все еще была в лубках, поэтому мне достался дымарь. Я взял его правой, качнул меха и пустил в колоду струю дыма от тлеющих гнилушек. Гудение сразу стало тише, но одна обозленная пчела все-таки ужалила меня в запястье.

Я дернулся, дымарь выскользнул из руки и упал в траву. Выругался, а Саша тут же оказалась рядом. Отложила нож, перехватила мое запястье, подцепила жало ногтем и ловко смахнула его.

— Надо же, — улыбнулась она. — Хунхузов да варнаков всяких ты, Андрей, не боишься, а перед пчелой, гляди-ка, оторопел.

— Дык с ними понятнее. Там хотя бы знаешь, чего ждать. А эти заразы маленькие и кусаются больно, — проворчал я, разминая запястье.

Олег опустил крышку колоды. Мы подхватили две кадушки, доверху набитые увесистыми пластами, и отнесли их в сторону. Аромат шел такой, аж слюнки текли.

— Ну, будет, — сказала Пелагея Александровна. — На сегодня хватит. Идите умываться и переодевайтесь. Поторапливайтесь, не то к часовне последними поспеем.

Пелагея Александровна с Сашей нарезали соты брусками и разложили по глиняным плошкам. Их и понесли освящать. Остальной мед собирались вечером процедить через решето в берестяные туеса. Пока же кадушки закрыли крышками и убрали в сарай.

Солнце уже поднялось высоко, когда мы вышли на площадь. Отец Филарет прислал из Козловской иеромонаха Сергия, чтобы Лончаково не осталось без праздничной службы. Часовня была невелика и всех не вмещала, поэтому большая часть станичников стояла снаружи.

Люди несли горшочки с первым медом, соты на рушниках и крынки для воды. После молебна иеромонах совершил малое освящение воды в большой дубовой бочке возле часовни, затем окропил принесенный станичниками мед.

На площади стало шумно и весело. Пасечники раздавали соты детворе, угощали вдов и стариков. В этот день мед достался каждому желающему. Липовый аромат стоял такой, что словами не передать.

Но даже в церковный праздник служба не прекращалась. У пристани стоял вооруженный караул, секреты на лесных подходах не снимали. По распоряжению урядника Гордеева малолетки разносили освященную воду и соты тем, кто находился в наряде.

Пелагея Александровна угощала медом подоспевших ребятишек.

— На Первый Спас и нищий медку попробует, — произнес кто-то из стариков.

Саша стояла неподалеку, у столов с постными угощениями. Рабочий фартук она сменила на нарядную светлую кофточку и строгую темную юбку. Помогала старшим казачкам резать хлеб. Заметив мой взгляд, чуть улыбнулась и тут же отвернулась, поправляя платок.

Илька тоже наблюдал за освящением воды и меда.

— За первый мед Бога благодарят, — объяснил я ему. — И воду освящают.

— Правильно делают, — отозвался гольд. — Тайга тоже не любит, когда ее дары без доброго слова берут. Тем паче со злым умыслом.

Казаки, свободные от работы, тут же взялись обсуждать дела. Возле правления плотники из артели Архипа, дымя самосадом, спорили, как лучше заложить будущий постоялый двор. Изыскателей из партии Урсати, стоявших чуть поодаль, тоже угостили свежими липовыми сотами. У крыльца Глеб Маркелович о чем-то толковал с крестным и Албазовым. Я к ним не полез: признаться, роль писаря мне уже порядком надоела. Скорее бы сняли лубки, да и местный писарь окончательно оправился, да вернулся к службе.

К вечеру шум стих. Солнце коснулось верхушек сосен, и станичники стали расходиться по дворам. Дома мы собрались за постным столом. Начался Успенский пост, поэтому на столе были овощи, грибы да свежий мед.

На следующее утро я пришел в правление. Там уже кипела работа. За столом сидел Глеб Маркелович, напротив него Степан Анисимович, а на лавке у окна расположился урядник Семен Афанасьевич Гордеев. Перед атаманом лежал вскрытый пакет с печатью Козловского окружного правления.

— А, Андрей, проходи, — кивнул Овсянников. — Садись за бумаги, готовь приказ по учебной команде. Вчера вечером пакет из Козловской пришел. В связи с образованием самостоятельного Уссурийского войска велено проверить подготовку станичных учебных команд.

Он пробежал глазами исписанный лист.

— На Яблочный Спас назначен окружной смотр приготовительных разрядов. Будут учебные стрельбы и полевые состязания. Принимать смотр станут окружной атаман и офицер из Хабаровки. От Лончаково предписано выставить пятерых. Пиши: Прохор Мельников, Александр Меренский, Илья Бортеньев, Дмитрий Медведовский и Андрей Громов.

Крестный удивленно поднял брови.

— Глеб Маркелович, а Громова-то куда? У него левая рука после перелома едва срослась, Юдинцев до сих пор лубки снимать не дает. Какая ему сейчас винтовка?

— В рукопашной и рубке он пока не сможет, о том знаю, — спокойно ответил Овсянников. — Зато наслышан, как он из револьвера бьет да ножи мечет. И главное, там нужен грамотный человек, способный управиться с бумагами. Вы посмотрите, сколько отчетов требуют. Кто их писать станет? Так что Громов едет. На нем будут журнал команды, ведомость выданных патронов и остальные документы.

Атаман повернулся к Гордееву:

— Старшим поедите вы, Семен Афанасьевич. Степана Анисимовича от службы оторвать не могу. Для охраны и в помощь вообще нужд возьмете Белозерова и Чернова. И гольда Иллариона тоже берите с собой.

Гордеев поднялся с лавки.

— Не извольте сомневаться, господин атаман, сделаем в лучшем виде.

— И последнее. — Голос Овсянникова стал строже. — Четверо беглых каторжников так и не найдены. Поэтому двигаться будете походным порядком, с охранением по всем правилам. Если наткнетесь на чужой след, в преследование не вступать. На рожон самим не лезть.

Я внес состав команды в журнал. Гордеев подошел к столу и расписался в ознакомлении.

— Общий сбор шестого августа на рассвете, — сказал он.

Я закрыл журнал. До Яблочного Спаса оставалось всего четыре дня.

Вернувшись домой, застал женщин за обедом. Уселся за стол и объявил, что на Спас отправляюсь в Козловскую на окружной смотр.

— Вот те на! — всплеснула руками Акулина Никитишна. — Это ж когда ты вернешься? Седьмого? А Успение уже пятнадцатого! На подготовку всего неделя останется. Ты, Андрюша, к делу-то приготовился? Дружек выбрал? Выкуп собрал?

Я поперхнулся узваром. За суетой в правлении и прочими хлопотами о сватовстве как-то не думал, полагая, что все само устроится. Теперь выяснилось, что толком ничего не готово.

Акулина Никитишна взяла дело в свои руки.

— Значит так. Степан, как крестный, первым сватать пойдет. Мы с тобой, Пелагея, вместе с ним, втроем как старшие. Андрей с дружками следом. К калитке подойдем чин чином, с поклоном. Мужчины шашки в сенях оставят, в дом без оружия войдут, как положено. У порога встанут, глаза в пол, пока Степан с бабой Серафимой про купца и товар рядить будут.

Пелагея Александровна кивнула:

— Все верно, матушка. Ударим по рукам, выставим магарыч, сядем за стол да сыграем нашу, про станицу Лончаково. Вон как Меренского сватали. Чего тут мудрить?

— А вот тут стоп! — припечатала Акулина Никитишна. — Я на Амуре да Уссури почитай полжизни прожила, здешние порядки знаю. Но и бабу Серафиму знаю как облупленную. На каждую вашу местную уловку у нее ответ приготовлен. И песню про Лончаково играть строго-настрого запрещаю. Сколько можно одно и то же тянуть?

Она обвела нас торжествующим взглядом. Видать, уже что-то задумала.

— Как только Степан по рукам ударит и магарыч на стол поставит, тут мы их врасплох и застанем. Сразу ударим кубанскими припевками, чтоб было с огоньком! Ну-ка, сказывай, Андрюша, кто со стороны невесты стол оборонять будет?

— Вроде баба Серафима, — начал загибать пальцы я. — Роман Васильевич Юдинцев, думаю, тоже будет. Ну и Нюрка, куда без нее.

— Ох, матушки, — покачала головой Акулина Никитишна. — Серафима твоих дружков до нитки обдерет, Юдинцев заговорит, а Нюрка еще и на смех поднимет. Тебе, Андрюша, люди надежные нужны. Так что не тяни, собирай свою команду.

Вечером во дворе собрались все, кого я позвал в дружки: кубанец Моренченко, Прохор Мельников, Сашка Меренский, Олег и Илька.

Моренченко первым делом поинтересовался, кто станет оборонять стол со стороны невесты. Услышав про Нюрку, заметно приободрился и хлопнул меня по плечу.

— Не тревожься, Громов! Уж Нюрку-то я на себя возьму.

— Смотри, как бы она сама тебя за ухо не взяла, — хмыкнул Прохор под общий смешок.

Тут подал голос Сашка Меренский. Недавно сам прошедший через сватовство, он со знанием дела принялся раздавать советы.

— Главное, братцы, монеты сразу не отдавать. И в дом первыми не соваться…

— Саня, чья бы корова мычала, — перебил его Прохор. — Ты на собственном сватовстве в Козловской во все ловушки братьев да родственничков попался.

— Потому теперь и знаю, как поступать не следует! — ничуть не смутился Меренский.

Я повернулся к Ильке, стоявшему чуть в стороне.

— Пойдешь ко мне в дружки?

Он задумчиво потер подбородок.

— А что делать надо? Драться или песни играть?

— Драться точно не потребуется. А вот играть, скорее всего, придется.

Когда состав утвердили, Акулина Никитишна вынесла на крыльцо кувшин с узваром и уперла руки в бока.

— Значит так, орлы. За столом будем петь кубанские припевки. Андрей, бери бумагу, чернильницу и записывай. Учить будете.

И мы принялись сочинять, ухохатываясь. Акулина Никитишна мерила шагами двор, напевала мотив и диктовала строки прямо на ходу:

— Пиши для застолья, это сразу как по рукам ударят.

«Мы кубанские припевки

Привезли за Уссури.

Коль не выдадите Сашу,

Играть станем до зари!»

— А теперь про жениха нашего! — Она хитро прищурилась. — Пиши:

«Наш Андрей речист и боек,

Знает множество потех.

Шутит, песни он играет

И стреляет лучше всех!»

Я чуть перо не выронил.

— Ну, Акулина Никитишна, откуда вы такое навыдумывали?

Бабушка спокойно усмехнулась, поправляя платок.

— Ты запоминай да помалкивай. Тебе их скоро на все Лончаково играть. Пиши, не отвлекайся. Теперь про оборону ихнюю сочиним.

«Серафима, не хитри,

Магарыч с дружков бери.

Фельдшер, градусник не прячь,

Наш жених и так горяч!»

— О! — оживился Прохор. — Андрей, вот эту мне на отдельный листок запиши. Я ее лично Юдинцеву исполню.

Моренченко, заслышав родной мотив, расплылся в улыбке и шагнул вперед:

— Дозвольте, Акулина Никитишна! Вот что моя душа просит:

«Мы с Андреем с “Костромы”,

Оба парни хоть куды.

Ты бери, пожалуй, Сашу,

Нюрку мне прибереги!»

По двору прокатился хохот.

— Она за такое тебе точно уши оторвет! Наша Нюрка может, — выдавил сквозь смех Олег. — И про Ильку надо. Он же с нами пойдет. Илька, а ну выдай чего-нибудь вашего.

Гольд посмотрел в вечернее небо. Лицо его стало совершенно серьезным.

Тихий след на влажной траве.

Девушка прячется в доме.

Но глаз охотника найдет ее.

Повисла тишина. Прохор озадаченно почесал затылок.

— Илька, смысл-то имеется. А петь такое как? Рифма где?

— Зачем рифма? — искренне удивился тот. — След есть, дом есть. Это, Прохор, правда, а она завсегда важнее рифмы.

Моренченко покатился со смеху. Акулина Никитишна, пряча улыбку, похлопала гольда по плечу:

— Правда — это хорошо, Илларион. Но для гармони ритм нужен, не то нас за столом в сон свалит. Пиши, писарь, как надо.

«С нами Илька, зоркий глаз,

Примечает все зараз.

Можете невесту спрятать,

Он ее отыщет враз!»

Илька внимательно выслушал переложение своего стиха и удовлетворенно кивнул:

— Так тоже можно. В тайге точно найду.

Акулина Никитишна подвела итог:

— Ну а под конец я сама выйду и спою!

«Пляшет, пляшет вся полянка,

Дай огня, гармонь-кубанка!

Выдавай на всю катушку

Под притопы и частушки!»

Я переписал припевки на несколько листов и раздал их дружкам.

— До Успения научу вас этот мотив играть, медведи косолапые, — пообещала Акулина Никитишна, собирая пустые кружки.

— Мне бы сначала из Козловской со смотра вернуться, — вздохнул я.

— Вернешься, куда денешься. А от сватовства теперь все равно не отвертишься.

Я посмотрел на галдящих друзей, споривших, кто что будет играть. Смотр в Козловской теперь казался делом куда проще предстоящего сватовства.

Оставшиеся до отъезда дни пролетели незаметно. За правлением артель Архипа уже укладывала первые венцы будущего постоялого двора. Я разрывался между делами в правлении и своим наделом, где тоже требовалась помощь.

Крестный проводил с учебным разрядом полевые занятия. Илька ходил с разъездами. Изыскатели из партии Урсати по-прежнему маялись в станице, не получая разрешения уйти в тайгу.

Накануне выезда я зашел к Юдинцеву. Он снял с левой руки лубки. Кость срослась, но кисть еще плохо слушалась. Теперь предстояло каждый день разминать ее и понемногу увеличивать нагрузку.

— Езжай на свой смотр, раз уж по-другому никак, — сказал Роман Васильевич. — Из револьвера с правой руки стрелять можешь. Но про винтовку, рубку и рукопашные состязания пока забудь. Рано еще.

На рассвете шестого августа наша команда собралась у правления. Все девять человек были верхом: Гордеев, Белозеров, Чернов, Илька и наша пятерка. Документы, полученные от Овсянникова, я упаковал в трофейный ранец. Туда же положил прицел. В Козловской хотел заглянуть в скобяную лавку. Шансов немного, но вдруг удастся подобрать другое крепление или сыщется что-нибудь путное.

Шли походным порядком, как приказал Овсянников. Илька держался впереди, проверяя обочины и подозрительные места. Белозеров с Черновым по очереди замыкали колонну. До Козловской добрались спокойно.

К станице вышли за два часа до полудня. Колокола Николаевской церкви звонили к службе, в торговых рядах красовались аккуратно сложенные пирамидки яблок.

На выгоне возле окружного правления уже собирались конные учебные команды из других станиц. Для нас Яблочный Спас начинался не с гулянья, а с построения.

Но сперва была торжественная и многолюдная служба в Николаевской церкви. Станичники держали плетеные корзины и деревянные блюда, доверху наполненные яблоками, сливами и мелким местным виноградом. Священник окроплял дары природы святой водой.

После службы площадь незаметно превратилась в небольшой шумный торг. Местная детвора хрустела первыми в этом году освященными яблоками.

А нас ждали испытания. Едва служба завершилась, раздался свисток, и съехавшиеся из нескольких станиц команды малолеток потянулись на широкий выгон.

Окружной смотр приготовительных разрядов принимали атаман Петр Петрович Эпов и присланный из Хабаровки офицер Виталий Николаевич Желланов. Наставники и урядники выстраивали своих подопечных. Семен Афанасьевич Гордеев выехал вперед, приложил руку к козырьку фуражки и доложил о прибытии лончаковской команды.

Одно за другим начались испытания. По словам Гордеева, с прошлого раза требования заметно выросли.

На полевом задании Прохор Мельников уверенно вел нашу группу в учебный поиск. Внезапно хабаровский офицер, исполнявший роль посредника, поднял руку и указал на него:

— Убит!

Меренский не замешкался и сразу принял командование.

— Слушай меня, братцы! Залечь! Опушку держать под прицелом!

Мы закончили охват цели без суматохи. Желланов одобрительно кивнул и сделал пометку в журнале. Сразу вспомнились недавние занятия в Лончаково, где Овсянников крепко вбивал нам в головы о том, что старшего при нужде должны уметь заменить.

В определении расстояния на глаз Митька Медведовский удивил всех. После того как Овсянников велел ему тренироваться, Митька не упускал ни одной свободной минуты. Теперь он лишь окинул взглядом одинокую сосну у оврага и уверенно сказал:

— Триста сорок пять шагов.

Проверяющий урядник отмерил дистанцию. Вышло триста сорок восемь. Митька расплылся в улыбке и с гордостью посмотрел на меня. Жаль, крестного и атамана рядом не было. Они бы его успех оценили.

При отработке отхода под огнем отличился Илюха Бортеньев. Ему досталось вывести тройку, в которой один считался раненым. Илюха прикрывал отход и короткими перебежками менял позицию, а Меренский вытащил Медведовского, не отклячивая зад выше положенного.

После обязательной программы начались состязания в джигитовке. Козловские парни выступали азартно, да и наши не отставали. Станичники поддразнивали друг друга без злобы. Из-за недолеченной руки я в конных и рукопашных забавах не участвовал, смотрел со стороны. С едва сросшимся переломом рубить лозу на полном скаку было рановато.

Зато в стрельбе из револьверов поучаствовать довелось. Я вышел на рубеж со своим «Смит-Вессоном», левую руку прижал к груди и оглядел деревянные щиты с мишенями на разных расстояниях. Лучший стрелок из козловских отработал быстро. Я за скоростью не гнался: целился и плавно выбирал спуск.

Пули ложились кучно. Хабаровский офицер, стоявший за спиной с журналом, отметил спокойную манеру моей стрельбы. Весь барабан я уложил в цели без единого промаха, хотя по очкам, как мне показалось, немного уступил козловскому стрелку.

Ближе к вечеру команды выстроили и объявили предварительный состав сводного учебного отряда от Козловского округа. Этим ребятам предстояло осенью отправиться на большой войсковой смотр в Хабаровск.

От Лончаково отобрали всех пятерых.

Гордееву вручили письменную ведомость и распорядились продолжать усиленную подготовку в станице. Ребята отреагировали по-разному. Прохор старался держаться невозмутимо, Меренский радовался открыто. Бортеньев лишь пожал плечами, будто другого и не ждал. Медведовский тут же начал приставать к уряднику с вопросами.

После оглашения результатов Гордеева вызвали в окружное правление.

— Громов, за мной, — бросил он. — Остальным ждать у коновязи, не расходиться.

Я вошел в канцелярию вслед за ним. На широком столе лежало несколько папок, две были открыты. Из одной вывалились бумаги. Взгляд мазнул по строкам, и я понял, что дело касается беглых с прииска.

Хотелось узнать, чем закончились поиски. Насколько я помнил, поймали не всех. Но в кабинете, кроме нас с Гордеевым, находились окружной чиновник Михаил Федорович и писарь, скрипевший пером в углу, поэтому заглянуть в бумаги не получалось.

Сначала покончили с текущими делами. Гордеев получил ведомость отобранных парней. Я забрал пакет на имя Глеба Маркеловича, расписался в книге и принял станичный журнал, куда уже вписали результаты смотра. Нам велели возвращаться в Лончаково.

Михаил Федорович откинулся на спинку стула и посмотрел на Гордеева.

— Семен Афанасьевич, Белозеров ведь с вами приехал?

— С нами, Михаил Федорович. А что?

— Да так. Это же он недавно доставил нам тела солдат и варнаков, которых вы с гольдами постреляли. Только вчера закончили сверять их по полковым спискам и ведомостям с прииска. Всех установили, стало понятно, кто еще по тайге шастает. До сих пор ведь четырех не изловили.

Михаил Федорович взял со стола ту самую папку, за которую зацепился мой взгляд.

— Передайте вашему атаману пока на словах. Скоро, думаю, и официальное извещение по станицам округа разошлем. На свободе остались трое китайцев. Все приговорены к каторге за преступления на нашей территории: разбой и связь с хунхузскими бандами. А четвертый проходил по другому делу. Человек крайне опасный, образованный, хитрый и способный на многое. Наши поисковые партии потеряли след четверки у реки. Есть основания полагать, что беглецам помогают с той стороны. Может, они уже и вовсе перебрались за границу.

Гордеев нахмурился.

— Имена известны? Давайте позовем Иллариона Морозова, он тут за дверью. Может, слыхал чего.

Через минуту Илька неслышно вошел в кабинет.

— Не знаю, много ли дадут вам имена узкоглазых, но слушайте: Ли Гуй, Чжан Бао, Ван Шэн.

— Очень распространенные имена, ни о чем не говорят, — Илька пожал плечами. — Надежнее знать особые приметы.

— Приметы, говоришь? — прищурился Михаил Федорович. — Хорошо. Один высокий, со шрамом через бровь. Второй коренастый, без левого уха. Третий самый молодой, лицо рябое.

— Это лучше, — кивнул Илька. — Увижу где, дам знать.

— Про китайцев вы рассказали, Михаил Федорович, — напомнил я. — Но беглецов же четверо. Вы же говорили про какого-то шибко умного и опасного.

— А, ну да. Этот-то как раз и выделяется из всей группы. Домбровский. Станислав Викентьевич Домбровский.