К станице мы подошли уже под утро. Еще на подходе к Лончаково нас окликнул из подлеска секрет. Часовой потребовал новый отзыв. Албазов ответил по форме, которую накануне утвердил Овсянников, и только тогда нам позволили продолжить путь.

Станица не спала. Ночные караулы сменились, на тракте и у причала заступили свежие, а неприметные лесные подходы и тропы прикрывали секреты. У правления дежурил конный резерв из пяти верховых. Чувствовалось общее напряжение и наведенный Овсянниковым армейский порядок.

Атаман ждал нас у правления. Главное он уже знал от Трофимова, но доклада Албазова дожидался лично.

— Глеб Маркелович! Десяток вернулся без потерь, — доложил Албазов, козырнув. — На гольдский гасян напали семь беглых варнаков. Шестерых убили в бою, одного доставили с тяжелым ранением. Крови потерял много, но говорить может.

— Что с солдатской одеждой? Трофимов докладывал.

— Нападавшие надели солдатскую одёжу поверх арестантских роб, — ответил десятник. — На опушке нашли тела двоих солдат. К стойбищу их привезли уже мертвыми, а может, убили по дороге.

Беглые оставили тела так, чтобы расправа над гольдами выглядела делом наших служивых. У защитников гасяна один убитый и двое раненых. С нами прибыли Илларион Морозов и два гольдских следопыта. Трофимов должен был привезти их еще раньше.

— Значит так, Денис Павлович. Раненого варнака поместить отдельно, под караул. Пусть Юдинцев его осмотрит, пленный нужен нам живым. Тела беглых и солдат перенести в пустой сарай до освидетельствования. Оружие, солдатскую одежду, патроны и личные вещи нападавших сдать под опись. Вам с десятком отдыхать. К шести часам жду подробный письменный рапорт о ночном бое.

Албазов козырнул и принялся раздавать команды.

Овсянников проводил десятника взглядом, затем повернулся ко мне и кивнул на Ильку:

— Громов, а это?..

— Илларион Морозов. Из гольдов я, — представился Илька, выступив на шаг вперед.

— Добре. Проходите в кабинет.

Привязав коней, мы вошли в правление. В сенях на лавке, привалившись к стене, посапывал помощник Шлыкова.

Проходя мимо, Овсянников пробормотал:

— Как же в Лончаково не хватает постоялого двора. Приедет чиновник какой, изыскатели или конвой из штаба, и ломай голову, по каким дворам их определять. Давно пора поставить его при правлении или рядом.

В кабинете атаман подошел к развернутой на столе карте окрестностей и подозвал Ильку.

— Нападение на ваше стойбище было здесь. Откуда они пришли, как думаешь?

— Если со стороны Козловской, — Илька склонился над картой, — то дорога там одна, — сказал он, указывая место.

— Понятно. А если остальные беглые сунутся сюда, где еще они могут пройти?

Илька подумал, затем ткнул пальцем в два места:

— Вот здесь. И здесь, думаю.

— Туда я уже послал казаков перекрыть тропы. Где еще?

Илька переместил палец к участку с болотной штриховкой.

— Тут пройти можно.

— Там же топи, — нахмурился Овсянников.

— Весной топи, — покачал головой Илька. — К лету подсыхают. Если идти со слегами и промерять глубину, можно проскочить.

— Провести туда наших сможешь?

— Сумею. Чего ж не провести?

— Добре. Тогда пойдешь с разъездом.

Овсянников вышел на крыльцо и отдал приказ дежурившим при правлении казакам. Через несколько минут Илька с двумя следопытами и разъездом двинулся по тракту к Козловской.

Со стороны реки донесся протяжный пароходный гудок. «Сунгача» подходила к пристани Лончаково. Едва матросы перекинули сходни, на берег начали сходить утомленные переходом пассажиры.

Среди первых я приметил расторопного молодого парня. Он оглядел встречавших пароход казаков и громко спросил:

— Кто здесь Андрей Громов?

Я вышел ему навстречу.

— Я Громов.

Парень подбежал ко мне и достал из дорожной сумы мягкий сверток.

— Велено передать лично в руки. От Моисея Абрамовича.

Я принял посылку и по весу сразу догадался, что внутри. Маскировочная накидка, которую портной обещал справить по моему заказу. Вскрывать сверток на людях не стал, хотя несколько станичников уже таращились на него с любопытством.

— Благодарствую. Сколько я должен?

— Не ведаю. Моисей Абрамович больше ничего не велел. Мое дело доставить, а остальное уже с ним. Доброго вам дня.

— И тебе доброго. Благодарствую.

Парень развернулся и вернулся на палубу. За накидку я оставлял только задаток, так что окончательно рассчитаюсь с Моисеем Абрамовичем при встрече.

Тем временем у правления Шлыков с помощником готовили к отправке двух арестантов. Уэллера заковали в кандалы, рядом сидел связанный варнак, которого мы ночью привезли из гасяна. Юдинцев успел осмотреть и перевязать пленного и признал, что речной переход тот выдержит.

— Глеб Маркелович, — обратился Шлыков к атаману, — для конвоирования потребуется надежная охрана. Сколько сможете выделить?

— Остапенко! — крикнул Овсянников.

— Слушаю, ваше благородие!

— Назначаетесь старшим конвоя. На время перехода от Лончаково до Хабаровки и до передачи арестантов властям поступаете в подчинение Дмитрия Егоровича Шлыкова. Отберите из своих кубанцев двух крепких казаков. За дело отвечаете головой.

Остапенко взял под козырек и на мгновение замялся.

— Дозвольте обратиться, Глеб Маркелович. Наш вопрос по лошадям решается? Скоро месяц, как мы в станице, а все еще пешие. Я третьего дня подавал Огороднику прошение о выделении строевого ремонта.

— Видел то прошение, — кивнул Овсянников. — Приложу собственное ходатайство и постараюсь ускорить дело. Но сроков обещать не могу. Сами знаете, «Доброфлот» не поспевает за нуждами нового Уссурийского казачьего войска.

Пока собирали конвой, капитан «Сунгачи» Сапожников уже готовился к отходу и раздавал распоряжения матросам. Шлыков подошел к сходням и остановил работу.

— Послушайте, сударь! — возмутился Сапожников, торопливо спускаясь на берег. — Что за самоуправство? Кто позволил распоряжаться моими людьми?

Шлыков шагнул навстречу и достал из-за пазухи документы. Сапожников бегло изучил бумаги и вытянулся перед ним во фрунт.

— Виноват, ваше высокоблагородие, — произнес капитан.

— Государственная безопасность расписаниям не подчиняется, — ответил Шлыков.

— Пока судно, пассажиры и багаж не осмотрят, пароход никуда не пойдет. И приготовьте две отдельные каюты для особо опасных арестантов. Они отправятся в Хабаровку под конвоем.

Досмотр затянулся. Шлыков лично сверил судовую роль и проверил каждого на борту. Казаки Остапенко перетряхнули ручную кладь, заставили открыть сундуки и ящики, осмотрели пассажирские каюты и служебные помещения.

Затем спустились в трюм, проверили коммерческий груз и машинное отделение. Возле раскаленных котлов заглянули в каждый закуток, а угольные ямы прошли длинными стальными щупами.

Только убедившись, что на судне ничего подозрительного нет, Шлыков разрешил посадку. Уэллера и варнака провели на борт порознь и разместили в каютах на разных концах парохода. У каждой двери встал вооруженный часовой. Остапенко, Шлыков и его помощник расположились на палубе.

Наконец Сапожников приказал отдать швартовы. Машина заработала, колеса вспенили воду, и «Сунгача» медленно отошла от пристани.

Когда пароход скрылся за излучиной, Глеб Маркелович повернулся ко мне.

— Вид у тебя, Громов, ненамного лучше, чем у того варнака. Ступай домой и отдохни. Но к шести вечера будь в правлении как штык.

— Глеб Маркелович, а Степан Анисимович где? Что-то не видал его у правления.

Овсянников достал карманные часы.

— Вот и я думаю, где он. Скоро должен вернуться с разъездом. Ночью Степан Анисимович немного покемарил в правлении, потом подменил меня, пока я разбирался с бумагами, а после ушел проверять дальние подходы. Ступай. Мне тоже надо передохнуть. Кравцов доложится, и его отправлю домой.

Я кивнул, отвязал Беркута и направился к нашему куреню, но по дороге завернул к Юдинцеву. Доктора не оказалось. Одна Саша хлопотала у примуса: кипятила хирургические инструменты и раскладывала чистую корпию. Увидев меня, она сразу отложила щипцы.

— Здорово ночевала, Саша.

— Слава Богу, Андрей, — ответила девушка и шагнула навстречу.

— А Роман Васильевич где?

— К Огороднику пошел. Ему с утра худо стало, рана беспокоит. Садись, показывай, что у тебя.

Саша пододвинула табурет, осторожно размотала перепачканный бинт и сняла лубки. Кожа под ними сильно натерлась. Она промыла ссадины, нанесла мазь, которую я привез от деда Ильки, перебинтовала руку чистой холстиной и снова наложила лубки.

— Ты все равно обязательно покажись Роману Васильевичу.

— Обязательно, — пообещал я, следя, как ловко она управляется с бинтом. — А насчет другого все уже решено.

Саша замерла, не поднимая глаз. Бинт остался у нее на ладонях.

— Ты про осмотр, Андрей?

— Я про сватовство, Саша. Пятнадцатого августа, на Успение. Уже скоро.

Ее пальцы дрогнули, и она улыбнулась краешком губ.

— Нюрка грозится извести тебя испытаниями, — улыбнулась Саша уже шире. — Говорит, бабка Серафима так поговорит с твоими дружками, что ты и свататься передумаешь.

— Не дождутся. Я от своего не отступлюсь, что бы они там ни учудили. И дружки, и сваты у меня будут такие, что нахрапом их не возьмешь.

— Иди уж, отдыхай. Опять со всеми этими делами сутками не спишь.

Я собрался уходить, но Саша подошла ближе, огляделась и легко коснулась губами моей щеки. Тут же отпрянула и вернулась к столу с инструментами.

— Ступай уже, Андрей. И до сватовства больше не приходи.

На залитую солнцем улицу я вышел усталым, но счастливым. Во дворе столкнулся с Олегом, коловшим дрова.

— Здорово ночевал, Олег! — окликнул я, подходя к колодцу и стягивая через голову рубаху.

— Слава Богу, Андрей! — Он воткнул топор в колоду. — Ну как там? Рассказывай!

Я крутанул ворот, вытягивая ведро с ледяной водой.

— Гасян отбили, брат, слава Богу, — ответил я, плеская воду на лицо и грудь. — Тигренок наш, Анда, вымахал уже больше собаки. Не знаю, чем они там его кормят, но растет как на дрожжах. Дрался как взрослый тигр и спас Пассу, деда Ильки.

На крыльцо вышла Пелагея Александровна.

— Доброго здравия, тетя Поля, — поздоровался я, утираясь.

— Слава Богу, Андрюша. А Степан-то где? Неужто опять что стряслось?

— Не тревожьтесь, скоро будет. Ночью оставался в правлении, потом ушел с разъездом. Овсянников сказал, что, как вернется, сразу отправит его домой.

Я накинул рубаху и подошел к крыльцу.

— Тетя Поля, я вот что сказать хотел. Пятнадцатого августа, на Успение, как пост закончится, будем засылать сватов к Саше.

Лицо Пелагеи Александровны озарила улыбка, и я тоже невольно улыбнулся.

— Только Саша говорит, — продолжил я, — Нюрка с бабкой Серафимой готовят нам какие-то хитрые испытания.

Тетка Поля уперла руки в бока.

— Ишь ты! Ну и пусть готовят. Мы им тоже кой-чего приготовим. Не лыком шиты.

Из сеней вынырнула Акулина Никитична. Видать, прислушивалась к нашему разговору.

— Чего это Серафима удумала? — возмутилась она с веселым задором. — Каверзные испытания, говоришь? Да как мы заведем кубанские припевки, все ее испытания коту под хвост пойдут!

Мы дружно рассмеялись.

— Будь другом, истопи к вечеру баню, Олег, — попросил я. — Умаялся за последние дни, хочется отмыться и кости прогреть.

— Сделаю, Андрей, — кивнул он.

Меня усадили за стол и поставили полную миску наваристых щей. Хорошенько поев, я забрал из сеней посылку и прошел к своей кровати.

Моисей Абрамович превзошел самого себя. Накидка вышла такой, как мы и договаривались. Совсем не стесняла движений, глубокий капюшон скрывал голову и плечи. Ткань была плотной, но легкой. По темно-зеленому полю шли неровные бурые и серые пятна. Видать, Моисей как-то вытравил их кислотой или еще какой хитростью. Ни одной блестящей пуговицы, только скрытые завязки. По спине и плечам тянулись ряды петель, в которые можно было вплести траву и мелкие ветки. Сбоку портной оставил прорезь для быстрого доступа к револьверу.

Из свертка выпала сложенная вдвое записка. Мелким почерком Моисей Абрамович советовал стирать вещь только в холодной воде и без щелока, чтобы пятна не полиняли. В конце значилось: «Сделал вас невидимым, как вы и просили. Только сделайте одолжение бедному портному, не напугайте в таком виде никого. А ежели какого начальника перепугаете, то не говорите, что это работа Моисея из Козловской. Ваш М.А.»

Я усмехнулся над запиской Моисея Абрамовича и накинул обновку на плечи.

В комнату заглянул Олег. Увидев меня, он вытаращил глаза и рассмеялся.

— Ну ты и леший, Андрюха! Не рановато ли колядовать собрался?

— А ну пошли за баз, хохотун ты наш, — хмыкнул я.

Я вывел его к дальнему краю двора, где за оградой начинался подлесок, заросший высокой травой.

— Стой здесь. Отвернись к забору. Когда крикну, досчитай до пяти, поворачивайся и ищи меня.

Пока Олег стоял спиной, я скользнул в заросли, натянул капюшон и присел в тени куста.

— Считай!

Олег что-то пробубнил и обернулся. Прошелся вдоль травы, крутя головой. Мазнул по мне взглядом, но не заметил и сделал еще два шага в сторону. Я тихо поднялся, зашел ему за спину и ткнул пальцем меж лопаток.

— Руки вверх.

Брат вздрогнул и резко обернулся.

— Да как так-то?! Я ж тут все осмотрел!

— Вот так, Олег. Выходит, работает моя накидочка.

Он пощупал пятнистую ткань.

— Андрюха, а мне такую справить сможем?

— Справим, как подрастешь малость.

Я снял накидку, отнес в сарай и уложил в свой трофейный французский ранец. Вернувшись в дом, попросил Олега разбудить меня ближе к вечеру. Сам едва доплелся до кровати, сбросил сапоги и, коснувшись головой подушки, сразу провалился в сон.

Проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Андрей! Да проснись ты, вечер уже! — Голос Олега пробивался сквозь плотную пелену сна.

— Который час? — хрипло спросил я, с трудом разлепляя глаза и садясь на кровати.

— Без четверти шесть. Батя недавно вернулся, на скорую руку умылся, сменил коня и снова ускакал в правление. Велел тебя будить.

— Понял.

Ледяная вода окончательно прогнала сон. Накинув чекмень, я быстрым шагом направился к правлению. Жара уже спала, от реки тянуло вечерней прохладой.

В кабинете атамана над развернутой картой стояли Овсянников и крестный. Напротив них находился Денис Павлович Албазов. В проходе ждал Илька, у окна сидел Макар Завьялов.

— Здравия желаю.

— Проснулся, Громов? Проходи, — кивнул Овсянников, не отрываясь от карты. — Садись, бери перо. Будешь записывать. Албазов как раз принес рапорт.

— Вот, Глеб Маркелович, — подтвердил Денис Павлович. — Расход патронов, перечень изъятого имущества и показания пленного после допроса.

— С прииска сбежало семнадцать человек. Семерых обнаружили у гасяна: шестеро убиты, один взят живым. Значит, к утру на свободе оставалось десять. Степан Анисимович, что у вас по поиску?

— С утра было десять, — ответил крестный. — Теперь меньше. Из Козловской прискакал вестовой.

— Тамошние разъезды обнаружили еще шестерых. Вот тут, — он указал место за Козловской, — варнаки шли к другому гольдскому гасяну, в стороне от тракта. Видать, тоже хотели разжиться лодками, продовольствием и оружием. Только козловские успели раньше.

— До гасяна они не дошли? — спросил Албазов.

— Не дошли. Их перехватили возле старой вырубки. Троих убили на месте, четвертого взяли с тяжелым ранением, но до станицы он не дожил. Еще двое сдались.

Овсянников сделал пометку.

— От пленных что-нибудь узнали?

— Пока ничего путного. После побега их группа сразу ушла на восток. Кто предложил идти к гасяну непонятно, двое сдавшихся все валят друг на друга. О стрелках, напавших на прииск, будто ничего и не знают.

— Может, и вправду не знают, — заметил Завьялов.

— Проверят в Козловской, — ответил Овсянников. — Выходит, где-то бродят еще четверо.

— Их след тоже нашли, — продолжил крестный. — Вышли они на Владивостокский тракт и некоторое время шли по дороге. Потом свернули в тайгу возле телеграфной просеки.

— Давно?

— Предположительно сегодня после полудня.

— Значит, козловские еще могут их нагнать.

— Уже идут по следу. Конные двинулись по тракту, десяток с проводниками пытается нагнать их тайгой. Броды и удобные тропы должны были перекрыты. Посты на тракте и соседние станицы предупреждены.

— Может, направить им в помощь кого-нибудь из наших? — Завьялов поднялся со стула. — До Козловской рукой подать.

— Нет в этом большого смысла, — сказал Овсянников.

— Почему?

— Козловские уже взяли след и гонят четверку со своей стороны, — он провел карандашом по северному краю карты. — Нам надо не пропустить беглых на своем участке, если они повернут к Лончаково или попробуют выйти к реке через наши земли.

Карандаш поочередно коснулся тракта, переправы и двух лесных троп.

— Илларион, что скажешь?

— Далеко уйти четверо могут, — ответил Илька. — Но быстро по тайге не пойдут. Все зависит от припасов и годной одежи.

— Если не разделятся, — заметил Албазов.

— Вряд ли, — возразил крестный. — Да и одиночек ловить будет проще.

— Добре. Положение проясняется, но тревогу снимать рано.

Овсянников отложил карандаш и посмотрел на присутствующих.

— Главное, нельзя сбрасывать со счетов стрелков, которые, похоже, и устроили нападение на прииск. Уж больно подготовленные черти: стреляют хорошо, снаряжение дай Бог каждому.

Он немного помолчал и продолжил:

— Людей в Козловскую не направлять. Усиленное наблюдение на тракте и реке сохранить. Все сообщения от соседей немедленно доставлять в правление. Громов, записал?

— Так точно.

— Текущую службу передаю вам, Степан Анисимович. Сам уже еле на ногах держусь.

— Принял.

— Оставайтесь в правлении, пока я отдыхаю. Да вот еще, — Овсянников вскрыл пакет, — в Хабаровке наконец вспомнили о нашем существовании. Теперь нас открыто уведомляют, что в приграничной тайге действуют вооруженные иностранные агенты.

— Быстро они, — усмехнулся Завьялов.

Овсянников бросил на него взгляд и продолжил:

— Для их поиска из Хабаровки направили несколько особых розыскных партий. Судя по описанию, таких же, как группа Шлыкова.

— И сколько таких групп сейчас в тайге? — спросил Албазов.

— Об этом, как и об их составе, не сообщается. Видать, секретность.

Овсянников перевернул лист.

— Некоторые могут действовать под видом промысловиков, торговых людей или проводников. У каждой партии должны быть документы с казенной печатью и широкими полномочиями. При встрече нам предписано оказывать помощь.

— Вот же придумали, — сказал Завьялов. — Теперь любой человек с винтовкой в тайге может размахивать важной бумагой и командовать нами.

Овсянников постучал пальцем.

— Примерно так. У каждой партии документ с печатью и номером. Кроме того, установлен особый способ проверки. Его передадут отдельным донесением.

— Наверное, это будут пароль и отзыв, — предположил крестный.

— Вероятно. Содействовать велено только после проверки. По требованию мы должны предоставить продовольствие, сменных лошадей, проводников и сведения о местности.

— А если встретим их в лесу? — нахмурился Албазов. — Документ издали не разглядишь.

— Потому и запрещено судить по одному внешнему виду, — ответил Овсянников. — Русская речь, военная выправка и одежда сами по себе ничего не доказывают. Дозор окликает, требует держать оружие на виду и предъявить бумаги.

Овсянников отложил конверт.

— Андрей, позови Брежнева.

Я вышел в соседнюю комнату. Михаил Юрьевич сидел над журналами промеров. Услышав, что его зовет атаман, снял очки и пошел за мной.

— Вызывали, Глеб Маркелович?

— Вам по-прежнему запрещены выходы в тайгу до особого разрешения.

— Помилуйте, у нас утвержденный график. Если остановим нивелировку, рискуем не успеть до осенних дождей. Министерство потребует от экспедиции объяснений.

— Получите объяснения от меня. Я не выпущу вас в тайгу, пока там шастают профессиональные стрелки.

— Но мы не можем сидеть без дела!

— И не будете. Обрабатывайте карты и журналы, сводите результаты промеров, проверяйте расчеты. Займитесь подготовкой приборов и снаряжения. Работы возле станицы разрешаю, но только под наблюдением.

Брежнев помолчал.

— Мне нужно письменное распоряжение.

— Сделаем. Приложите к своему отчету.

Инженер кивнул и вышел. Овсянников снова развернул карту Лончаково.

— Общую тревогу снимаем. Всех казаков при правлении держать незачем, но усиленные караулы сохраняем.

Карандаш переместился к лесным подходам.

— Секреты оставляем у Гнилого Лога, старой гати и северной тропы.

— Связь между ними прежняя? — спросил крестный.

— Нет. Дозоры пойдут от трактового пикета к северному секрету, затем вдоль леса к берегу и обратно. Время выхода менять, чтобы к расписанию не привыкали.

Овсянников провел линию вдоль Уссури.

— За берегом наблюдать постоянно. Перед приходом каждого парохода выставлять дополнительное охранение у пристани. Никого без проверки не пускать ни на берег, ни с берега на судно.

— Моих людей куда? — спросил Албазов.

— После отдыха все возвращаются к обычному служебному расписанию.

Овсянников положил карандаш на стол.

— Прочесывать всю тайгу мы не станем. Наша задача не позволить никому приблизиться к Лончаково незамеченным. Ни по тракту, ни по реке, ни через лес.

— Понятно, — сказал крестный. — Распоряжения передам по постам.

— Тогда, кажись, закончили. Албазов, Завьялов, можете идти. Громов, останешься. Подготовишь выписки и распоряжение для изыскательской экспедиции.

Албазов и Завьялов вышли. Крестный, приняв дежурство, забрал книгу и пошел распределять людей по постам.

Когда дверь за ними закрылась, Овсянников повернулся к Ильке:

— Илларион, позови сюда своих следопытов. У меня к вам отдельный разговор.

Овсянников придвинул чистый лист. По тому, как он посмотрел на следопытов, я понял: обычным расспросом дело не ограничится.