Закончив давать присягу, Овсянников перекрестился и приложился к кресту и Евангелию. Писарь поднес присяжный лист. Хорунжий расписался, а отец Филарет осенил его крестным знамением, благословляя на службу.

Крестный бережно достал атаманскую насеку и передал ее Эпову. Окружной атаман повернулся к Овсянникову.

— Насека эта не награда и не украшение, Глеб Маркелович, — произнес он, протягивая древко хорунжему. — Пока она в ваших руках, за всякого казака, переселенца, вдову и сироту в Лончаково отвечаете вы. Власть атамана — тяжелая ноша. Несите ее с честью.

— Понимаю, господин есаул. Служить буду, по совести, — ответил Овсянников, принимая насеку.

Когда мы вышли из храма на площадь, хорунжий повернулся к крестному.

— Я помню, Степан Анисимович, кого на самом деле выбрал станичный круг.

— Пустое, Глеб Маркелович, — ответил крестный. — Петр Петрович про тяжелую ношу верно сказал. Служите так, чтобы жалеть не пришлось ни вам, ни станице. Помощь понадобится, обращайтесь. Одно дело делаем.

Крестный протянул руку, и Овсянников крепко ее пожал.

Не успели мы дойти до правления, как со стороны владивостокского тракта послышался скрип колес. На площадь въехали две подводы, нагруженные ящиками с оборудованием и инструментами, связками мерных реек, брезентовыми тюками с провизией и личным багажом.

Прибыла новая партия инженеров-изыскателей, пять человек. Возглавлял ее высокий сутуловатый мужчина в дорожном пыльнике и очках с толстыми стеклами. Выглядел он изрядно уставшим, а пальцы, которыми держал платок, заметно подрагивали. Спрыгнув с телеги, он торопливо протер линзы и приподнял картуз перед Эповым.

— Здравия желаю, господин есаул. Начальник изыскательской партии, старший инженер Михаил Юрьевич Брежнев. Прибыли согласно предписанию строительного управления.

Эпов козырнул в ответ.

— Рад знакомству, Михаил Юрьевич. Документы занесите писарю в правление, чтобы вас оформили как положено.

Брежнев вернул очки на переносицу.

— Сделаем, Петр Петрович. Но я должен спросить прямо. Правда, что на этой дороге инженера Соколова застрелили под охраной ваших казаков?

Овсянников шагнул вперед, не дав Эпову ответить.

— Правда, господин Брежнев. Именно поэтому охранение изыскательских партий будет усилено.

Эпов удовлетворенно кивнул и повернулся к новому лончаковскому атаману.

— Вот вам и первое дело, Глеб Маркелович. Доставьте людей до Лончаково живыми и готовыми к работе. За оборудование и снаряжение тоже отвечаете лично.

Овсянников взял под козырек, подошел к подводам и начал осмотр.

— Людей разделить поровну. Эти футляры укрыть рогожей, на солнце бликуют. Карты, документы и рабочие журналы у вас, Михаил Юрьевич?

— Да, в саквояже. — Брежнев указал на добротную кожаную сумку.

— Переложите в ящик на второй подводе и заприте.

Овсянников повернулся к казакам.

— Албазов, вы в передовой дозор, шагов на триста. Трофимов, идете справа вдоль лесной кромки, но тракт из виду не терять. Двое козловских казаков — в тыл. На открытых падях не останавливаться, проходить рысью. Подводы время от времени менять местами.

Крестный выслушал его и спросил:

— А если все-таки стрельнут, Глеб Маркелович? Стрелок даст один выстрел и уйдет.

— Если так, то всем скопом в лес не бросаться, — повысил голос Овсянников, чтобы казаки его слышали. — Подводы не оставлять, инженеров укрыть за телегами. Наша первая задача не стрелка взять, а людей довезти. В погоню если понадобиться пойдем мы с Завьяловым. Остальные держат оборону. Понятно?

— Толково, — признал крестный. — А там поглядим.

Овсянников едва заметно усмехнулся.

— Нас в училище не только плац шагами мерить учили, Степан Анисимович.

— Вот это дело, Глеб Маркелович.

До полного согласия этим двоим было далеко, но в целом лед тронулся, что называется.

Я занял место возле второй подводы, и мы двинулись обратно. Инженеры сидели тихо, настороженно. После гибели Соколова каждый понимал, на какую работу он едет.

Двигались медленно, вглядываясь в подлесок и темные провалы меж стволами. Солнце припекало, слепни лезли одолели, ей Богу. Колеса вязли в старой колее, поскрипывала упряжь. Каждый резкий звук заставлял хвататься за оружие.

Возле места, где несколько дней назад застрелили Соколова, Овсянников велел инженерам лечь на подводы.

Албазов, ехавший впереди, неожиданно вскинул руку и осадил коня. Поднял винтовку и указал стволом на заросли маньчжурского ореха саженях в пятидесяти от тракта. В качнувшихся ветвях мелькнул темный силуэт.

— К бою! — скомандовал Овсянников, снимая винтовку с плеча.

Ездовые свернули подводы к обочине. Инженеры скатились на землю и укрылись за колесами. Казаки спешились, заняли места у телег и отвели лошадей ниже, в ложбинку. В лес никто не рванул.

Я сжал в правой руке свой Смит-Вессон. На такой дистанции толку от него было чуть да маленько.

В кустах снова зашуршало. Треснули ветви, и на прогалину выскочил здоровенный сохатый. Лось с огромными бархатистыми рогами ошалело уставился на людей, громко фыркнул и растворился в чаще.

Тишину разорвал сдавленный смешок Трофимова. Следом выдохнули и инженеры. Овсянников опустил винтовку, но лицо его осталось непроницаемым.

— Отставить тревогу, всем по местам, продолжаем движение.

Я убрал револьвер в кобуру, поглядывая на нового атамана. Глеб Маркелович мне не нравился, но теперь я понимал, за что он получил погоны хорунжего. В военном деле Овсянников знал толк.

На подходе к Лончаково, когда солнце уже клонилось к закату, он снова осадил коня. Его взгляд зацепился за тонкую проволоку, протянутую над травой к подвешенным стреляным гильзам.

— Что это, Степан Анисимович?

— Сигнальная линия. Андрей после боя с хунхузами сперва вокруг нашего двора натянул. Потом казаки опоясали всю станицу.

Овсянников перевел взгляд на меня.

— Завтра покажешь всю линию и набросаешь схему. Если по уму сделано, то поставим такую же у ночных пикетов.

В станице инженеров разместили на постой, а груз под охраной заперли в амбаре. Овсянников направился к правлению. Крестный, я и еще несколько казаков вошли следом.

Глеб Маркелович установил атаманскую насеку в гнездо у стола и положил перед собой станичную печать.

— Громов, занеси в журнал время прибытия.

— Ну вот и все, ваше благородие, — сказал крестный. — Станица Лончаково и вверенный участок границы переданы под ваше управление.

— Управление принимаю, — сухо ответил Овсянников.

Он велел позвать вахмистра Миронова, десятников и Завьялова, а меня попросил остаться писарем. Пока все собирались, я приготовил бумагу для записи распоряжений.

— Наперво разберемся с оружием. Завтра с утра проверить все винтовки до единой. Неисправные изъять и сдать в ремонт. Пересчитать патроны. В каждом курене должен быть запас на случай тревоги. К вечеру мне нужен точный список того, что сможем поставить в строй.

Казаки переглянулись и кивнули.

— Второе. Определить основные и запасные пути разъездов. Назначить сменный резерв для немедленного выезда по тревоге. Время выхода секретов менять ежедневно. Полное расписание будем знать только я и Кравцов. Инженеров за пределы станицы без боевого охранения не выпускать. В пути использовать передовой и тыловой дозоры.

Он загнул третий палец.

— Проверить сигнальную линию. При правлении назначить дежурного казака, чтобы пост находился здесь неотлучно.

Овсянников подошел к окну и заложил руки за спину.

— И последнее. Китайские отходники. На рассвете поднять десяток Албазова, пересчитать всех манз и проверить лагерь. Найденное огнестрельное оружие изъять. После заката без разрешения лагерь они покидать не должны.

— Если прижать их без меры, то разбегутся, Глеб Маркелович, — предупредил крестный. — Они и так за гроши работают. Станица без рабочих рук завоет.

Овсянников шагнул к столу.

— Пусть лучше уйдут несколько обиженных работников, чем останется один осведомитель. Стрелки не случайно находят изыскателей в тайге. Кто-то следит за партиями и передает им сведения. Вот этих людей и надо найти. Тут мелочей нет, Степан Анисимович.

Он сам того не знал, но почти дословно описал роль Лешки Ли. Беда была в том, что Овсянников прав. Оставалось надеяться, что дядя Аркадий скоро вернется и закончит начатое.

— Любые китайские записи доставлять мне, — продолжил атаман. — Даже непонятные клочки. Теперь все. Свободны.

Казаки потянулись к выходу. Крестный ушел вместе с ними, а я остался дописывать распоряжения в журнал.

На рассвете лагерь манз перевернут вверх дном. Если у Ли сохранились черновики, промеры или новые карты, его возьмут. А если он принесет их мне этой ночью, под стражей окажемся оба. Овсянников дядю Аркадия не знает, да и мои прошлые заслуги для него ничего не изменят. Увидит карты и китайские записи, значит, решит, что перед ним шпионы. Операция провалится, связной поймет, что русские ведут свою игру, и исчезнет прежде, чем мы узнаем, на кого он работает.

До утра я должен был найти Ли и предупредить его, не раскрыв тайну ни крестному, ни новому атаману.

Я поставил последнюю точку, посыпал чернила песком и закрыл журнал.

— Записал? — спросил Овсянников, стоявший у окна. — К рассвету распоряжения должны быть в приказной книге. В семь утра жду тебя у Гнилого Лога. Покажешь сигнальную линию.

— Так точно, Глеб Маркелович.

Я поправил перевязь и вышел. На крыльце столкнулся с крестным.

— Ты чего такой смурной, Андрей?

Лгать ему было тяжело, но прямой запрет дяди Аркадия не оставлял выбора.

— Умотался, Степан Анисимович. С утра в седле, потом писанина эта чертова. Пойду домой да завалюсь спать.

— Ступай. Завтрашний день тоже легким не будет.

Я шел, обдумывая, как найти Ли, но у нашей калитки увидел Сашу. Она держала в руках мою папаху.

Заметив меня, девушка шагнула навстречу. В сумерках лицо ее казалось особенно красивым, она старалась выглядеть серьезно, вот только в уголках губ пряталась улыбка.

— Долго же вас новый атаман в правлении держал, — сказала она и протянула папаху.

Я смотрел на темный мех и не решался взять в руки. По обычаю папаха переночевала в ее доме. Но теперь, когда Саша вернула ее сама, в груди снова поднялось то самое волнение, с которым я вчера стоял у ее калитки.

— Это... отказ?

Саша чуть заметно улыбнулась.

— Если бы отказ, Андрей, я бы ее за калитку еще тогда выбросила. А я сберегла и принесла. Негоже казаку чужую фуражку носить.

Она сама вложила папаху мне в руку, улыбнулась еще раз и быстрым шагом направилась ко двору бабы Серафимы.

Дома было тихо. Олегову одежду я еще не успел вернуть, поэтому снял новую справу и переоделся в его старый чекмень. В темноте он меньше бросался в глаза, да и обмят уже был.

В сенях едва не столкнулся с Олегом. Брат, зевая, вышел попить воды.

— Ты куда намылился на ночь глядя?

— Сигнальную проволоку у Гнилого Лога проверить. Овсянников утром велел ее показать. Спи, я быстро обернусь.

Обойдя наш забор, я свернул к реке и вскоре добрался до излучины, где стоял лагерь манз. Между натянутыми для просушки сетями тлели два костерка. Возле одного вповалку спали люди. Один китаец сидел на корточках и помешивал угли прутиком.

Я подошел почти бесшумно. Он вздрогнул, но, узнав меня в свете огня, расслабился.

— Ли где? Утром мне люди понадобятся. Хотел уговориться.

— Ли туда. — Китаец ткнул прутиком в сторону реки.

Я пошел по примятой траве, обходя густые кусты. Со сломанной рукой двигался я медленно. Память Добрецова включилась без всякой вспышки. Взгляд сам начал цепляться к мелочам.

Тут на сырой земле отпечатался китайский лапоть. Чуть дальше, у края лужи, темнел след городского сапога с узким каблуком. Ли шел не один. Трава была примята к кустам, на тальнике белел свежий излом. В воздухе держался слабый запах табака, совсем не похожего на тот, что курили манзы.

Следы вывели ниже по течению Уссури. Здесь река шумела тише, берег зарос тальником, а огней станицы не было видно. Сквозь кустарник проступил старый лодочный навес, заброшенный после весеннего паводка. Место тихое, скрытое и от станицы, и от тракта.

Я пригнулся и подобрался к задней тесовой стене. Через щели пробивался тусклый свет фонаря. Послышались голоса.

— Ты кого обмануть удумал, косая твоя морда?

Голос был сиплым. Я заглянул между досками. У перевернутой лодки стоял Ли, а напротив него щуплый человек в городском сюртуке и надвинутом на глаза картузе. Тот самый коммерсант, которого я видел в почтово-телеграфной конторе Козловской. Он отправлял странные депеши про «тюки».

Связной разложил на лодке мои поддельные карты и водил над ними фонарем. В другой руке держал лист кальки.

— Я тебе за что деньги плачу? За эту мазню? — Он ткнул пальцем в кальку. — У меня точная выкопировка с инженерной съемки. А у тебя что? Здесь протока на полверсты вправо уходит, а нарисована прямой. Брод у Камня отмечен глубиной в полторы сажени. Фарватер показан отмелью!

Он шагнул к Ли.

— Одна ошибка могла быть случайностью. Но здесь их десяток, и все во вред. Пошли бы наши люди по твоей карте, сели б на мель, а то и разбились вовсе. Кто это рисовал?

Ли попятился, испуганно мотая головой.

— Моя не знать, господин! Мои люди мерить. Дождь был, вода высоко. Плохо рисовать. Моя сам не мерить!

— Врешь, собака!

Связной сунул руку в карман и вытащил короткоствольный револьвер, судя по виду, бульдог.

— Либо скажешь, чья это работа, либо твоя семья не доживет до новой луны. Всех вырежут, Ли. А уши пришлют тебе в мешке с рисом. Говори, паскуда!

Ли сжался, но моего имени не назвал.

Долго он не выдержит. Я достал револьвер, обошел навес и вышел из-за угла.

— Оружие на землю. Шаг назад.

Связной вздрогнул и обернулся. Свет фонаря скользнул по моему лицу. Коммерсант хищно прищурился.

— Вот, значит, и картограф объявился. Я тебя еще в Козловской запомнил. Послушай, казак, понимаю: не за спасибо манзам помогаешь. Сколько тебе платят? Дам втрое больше. Просто отойди с дороги.

Его взгляд задержался на моей левой руке в лубках.

— Брось револьвер.

Связной дернул плечом, разворачивая ствол, но его намерения я понял раньше, чем он нажал на спуск, и отпрыгнул в сторону с линии огня.

Пуля врезалась в подпорку рядом с моим плечом. Я выстрелил в ответ.

Связного развернуло. Он выронил оружие, схватился за правое плечо и, хрипло ругаясь, осел у перевернутой лодки.

Я удерживал его на мушке, подошел ближе и ногой отбросил бульдог. В ночной тишине выстрел моего сорок четвертого калибра разнесся далеко. В Лончаково его должны были услышать.

— Лешка, бумаги. Быстро!

Ли бросился к лодке и сгреб листы. Я поднял выпавшую из рук связного кальку. Настоящая инженерная съемка. Откуда он ее взял?

— Спрячь все. Потом я заберу.

Я сунул кальку и карты в трясущиеся руки Ли. К рукаву прилип обрывок одного из моих желтых листов. Я машинально сунул его в карман, чтобы не оставлять под ногами.

Минуты через две со стороны станицы донесся топот копыт. Затрещали кусты, между деревьями замелькал свет факелов. Ночные дозорные сработали быстро.

Связной, зажимая раненое плечо, поднял голову. Услышав лошадей, он сразу понял, как вывернуть дело в свою пользу.

— Караул! — заорал он на весь берег. — Измена! Держи предателя!

Пристрелить его, чтобы заткнуть рот, я не мог. Живым он был нужен куда больше. Бежать тоже бессмысленно.

Из кустов на поляну вылетели всадники. Для них все выглядело скверно: я с револьвером стоял над раненым человеком, рядом Ли держал пачку карт с глубинами и бродами. Часть этих листов я только что сам вложил ему в руки. Второй револьвер валялся в траве, на лодке горел фонарь.

Вперед выехал золотисто-рыжий дончак. Овсянников осадил коня и одним взглядом охватил поляну. За ним спешился Степан Анисимович, следом соскочили Албазов и Трофимов.

— Оружие на землю! Не двигаться! — скомандовал атаман.

Я на миг замешкался, все еще сжимая Смит-Вессон.

— Громов, ствол на землю. Медленно и не дури, — повторил Овсянников, положив ладонь на эфес шашки.

Я разжал пальцы. Револьвер упал в траву.

— Андрюха... ты чего натворил? — растерянно пробормотал Трофимов, освещая факелом окровавленного связного.

Крестный молчал. Хмурясь, он переводил взгляд с меня на Ли и на лежащие в траве стволы.

— Албазов, оружие подобрать. Трофимов, перекрыть тропу, — распорядился Овсянников. — Раненого осмотреть, бумаги у китайца изъять. Без моего приказа ничего не трогать.

Связной застонал и повернулся к нему.

— Ваше благородие... Я Иван Васильевич Столяров, торговый поверенный. Следил за китайцем от самого тракта. Увидел, как этот казак встретился с ним ночью и передавал карты. Хотел их задержать, а он выстрелил!

— Он продает хунхузам ваши секреты! — добавил Столяров, кривясь от боли.

Овсянников подошел ближе.

— Полное имя, род занятий и причина пребывания ночью возле станицы?

— Столяров Иван Васильевич. Документы в левом кармане. Я увидел измену и не мог пройти мимо.

Албазов вынул из кармана сюртука сложенный бланк и передал хорунжему. Овсянников развернул его при свете фонаря. Это был пропуск торгового поверенного на проезд между Козловской и речными пристанями.

— В правлении разберемся. Завьялов, перевяжите раненого и доставьте к Юдинцеву под охраной. Одного не оставлять. Как доктор закончит, привести в правление. Головой за него отвечаете.

— Меня-то за что? Я государственную измену пресек!

— Выполнять, — отрезал Овсянников.

Албазов поднял мой Смит-Вессон, открыл защелку и осмотрел барабан.

— Одна стреляная гильза, Глеб Маркелович.

Он избегал смотреть мне в глаза. Оружие, которое Албазов недавно дал мне для защиты, теперь стало уликой.

Овсянников повернулся к казакам, изъявшим бумаги у Ли.

— Что там?

— Карты, ваше благородие, — доложил один, развернув листы. — Наши протоки, глубины и броды. Тут китайские закорючки, а на этом куске русские пометки.

Овсянников шагнул ко мне.

— Обыскать.

Мои карманы вывернули. Из левого достали сложенный вчетверо обрывок желтой бумаги, который я сам туда и сунул.

Лист передали атаману. В свете фонаря на нем проступили изгиб русла и корявые китайские знаки.

— Откуда это у тебя, Громов? — тихо спросил Овсянников, но услышали все.

Отпираться было бессмысленно. Мой почерк, мои чернила, бумагу нашли в моем кармане.

— Лист мой. И записи делал я.

Среди казаков повисла тишина.

Ли, которого уже держали двое, вдруг залопотал:

— Гломов не плохой! Бумага мой! Я просить рисовать! Он помогать манзам!

Замолчи, Лешка.

Своим оправданием он заколачивал последний гвоздь. Теперь все выглядело так, будто я по заказу рисовал карты для хунхузов.

Степан Анисимович шагнул к Овсянникову.

— Глеб Маркелович, я Андрея знаю. Он за нашу станицу кровь проливал. Не пойдет он на предательство. Пусть объяснится. Убежден, что мы неверно поняли случившееся.

Овсянников повернулся к крестному.

— Я верю вашему слову, Степан Анисимович. Но факты говорят другое. Громов тайно ушел ночью из станицы, встретился с китайцем, у которого найдены карты наших рек, и стрелял в Ивана Васильевича Столярова. В его кармане обнаружен черновик с промерами глубин и китайскими пометками. До разбирательства оставить его на свободе я права не имею.

Крестный повернулся ко мне.

— Андрей... Какого черта происходит? Объяснись, скажи при всех!

Мне достаточно было назвать дядю Аркадия, рассказать о поддельных картах и о связи Столярова с хунхузами. Но связной стоял рядом и услышал бы каждое слово.

Неизвестно, один он действовал или с сообщниками. Если правда откроется, семьи китайских отходников вырежут, а я нарушу слово, данное дяде.

Я посмотрел крестному в глаза.

— Все расскажу. Чуть позже и не здесь.

Я едва заметно кивнул на Столярова.

— Прости, но придется обождать.

Оставалось надеяться, что Степан Анисимович меня понял.

— Довольно разговоров. Громова взять под стражу! — приказал Овсянников.