Овсянников уже повернулся к строю, чтобы отдать следующую команду, но вперед шагнул Михаил Валерьянович.

— Так, господа атаманы, — обратился Медведев к Овсянникову и крестному, заложив руки за спину. — Вы, Глеб Маркелович, прежде чем указы писать да рапорты с товарища атамана требовать, должны присягу принести. Поэтому завтра к десяти часам жду вас обоих в Козловском окружном правлении.

— Ваше высокоблагородие, — Овсянников нахмурился. — В приказе его превосходительства ясно сказано, что он вступает в силу немедленно. Я обязан принять командование станицей ввиду сложившейся обстановки.

Медведев даже голоса не повысил.

— Приказ уже действует: вы назначены станичным атаманом. Но к обязанностям в полном объеме приступите после присяги и принятия знаков власти. Посему завтра прибываете в окружное правление, а затем мы отправимся в храм к отцу Филарету. Он предупрежден. Вы же, Степан Анисимович, — Медведев повернулся к Кравцову, — привезете насеку Огородника, станичную печать, приговор круга, книгу постановлений, отчет о хозяйстве и последние бумаги по убийствам изыскателей. До передачи новому атаману все это остается под вашей ответственностью.

— За целость можете не тревожиться, Глеб Маркелович, — ответил крестный, глядя Овсянникову прямо в глаза. — Три года хранили, еще денек похраним.

Овсянников коротко кивнул.

— После присяги и будете командовать, господин атаман, — продолжил Медведев. — А пока строй распустит товарищ атамана.

Степан Анисимович шагнул к краю крыльца.

— Строй, слушай мою команду! Прежние наряды сохранять. Дозоры по реке и на тракте не ослаблять. Вольно! Разойдись!

Казаки начали расходиться, разбиваясь на кучки, закуривая и вполголоса обсуждая случившееся. Овсянников посмотрел на пустеющую площадь.

— Смею напомнить, Степан Анисимович: после недавних убийств господ инженеров ночные пикеты следует усилить. Неровен час, стрелки еще бродят в наших пределах.

— Никто их ослаблять не собирался, — отозвался Кравцов.

Овсянников задержал на нем взгляд, но спорить при расходившихся казаках не стал. До завтрашней передачи хозяйства ключи, печать и наряды оставались у крестного. Глеб Маркелович получил назначение, однако власть в станице пока держалась не на приказе Унтербергера, а на плечах Степана Анисимовича.

Мы спустились с крыльца. Надо было решить, кто поедет в окружную станицу. Дорога недальняя, но по тайге могли бродить стрелки с дальнобойными винтовками, и отправлять начальство без надежной охраны не следовало.

— Громов поедет с нами, — сказал Кравцов, кивнув в мою сторону.

Овсянников посмотрел на мою левую руку, зажатую лубками и висевшую на перевязи.

— Калека в сопровождении мне не нужен. При нападении он даже винтовку не вскинет.

— Он едет не для охраны. Последние описи, рапорты по изыскателям и часть приходных бумаг составлялись его рукой. Если Петр Петрович начнет спрашивать по цифрам, Парамон только глазами захлопает. Андрей помнит все дела, которые вел.

Овсянников подошел ближе.

— Сколько на сегодняшний день в Лончаково числится строевых казаков?

— Семьдесят четыре, ваше высокоблагородие. Не считая стариков и малолетков.

— Прибывших кубанцев?

— Десяток.

— Сколько манз находится в наших пределах и чем они заняты?

— По последней переписи восемнадцать человек, — невольно подобрался я. — Работают на паях, убирают сено по найму, часть занята на огородах у вдов и стариков.

— Хорошо, пускай едет с нами.

Конвой Кравцов поручил Денису Павловичу Албазову и его десятку. После убийства Соколова осторожность уже никому не казалась излишней. Потерять на одной дороге назначенного атамана и товарища атамана никто не хотел.

Выезд назначили на раннее утро, а остаток дня ушел на канцелярскую работу. Мы с крестным сидели в правлении. Я разбирал черновики и раскладывал бумаги, а Парамон, потея от усердия, переписывал набело опись станичной казны, оружейные ведомости и сведения о земельных паях.

Ближе к вечеру явился Овсянников. За стол он не сел, а ходил рядом, заложив руки за спину, и сыпал вопросами. Сколько зерна в станичных амбарах, сколько строевых лошадей в табуне, сколько дворов может выставить людей при обороне и сколько денег можно потратить без нового приговора общества. Спрашивал дотошно, въедливо, но по делу. Как ни относись к Глебу Маркеловичу, пустого чинушу он не изображал. Старался поскорее понять, что досталось ему вместе с атаманской насекой.

Когда речь зашла об оружии, Кравцов подал ему ведомость. Овсянников пробежался по ней взглядом и вернул на стол.

— Меня не интересует, сколько берданок проходит по бумагам. Нужно знать, сколько из них готово к бою, случись тревога.

Парамон поперхнулся и уронил перо. Крестный поднялся, опершись ладонями о столешницу.

— Казаки, Глеб Маркелович, свои винтовки исправными держат и сами за ними следят.

— Оставьте эти сказки для проверяющих, Степан Анисимович. Часть оружия сейчас на дальних покосах вместе с хозяевами, часть в ремонте. Сколько винтовок мы сумеем выдать немедля, случись тревога?

Ответа не было. Крестный злился, но понимал, что Овсянников прав.

Когда за новым атаманом закрылась дверь, Степан Анисимович тяжело опустился на стул и вытер лоб.

— Язык у него поганый, — проворчал он. — Но тут Глеб дело говорит. Как вернемся, устрою внезапный смотр и полную проверку.

Особое внимание Овсянников уделил манзам. Немедленного обыска, которого я опасался, он не потребовал, но велел обновить список: точная численность, имена, место работы и кто из станичников за каждого отвечает.

Учет был полезен. Но если Овсянников начнет перетряхивать артель отходников напролом, с обысками и допросами, тайная игра дяди Аркадия может закончиться раньше времени. Неизвестного сборщика карт, приезжавшего к Ли каждые две седмицы, мы до сих пор не вычислили. Я был причастен к этой операции, однако предупредить не мог ни крестного, ни тем более Овсянникова.

Солнце уже клонилось к западу, когда Степан Анисимович захлопнул последнюю амбарную книгу.

— Все, Андрей, хорош на сегодня бумагу марать. Глаза у тебя красные. Ступай к Роману Васильевичу, пущай руку посмотрит перед дорогой. Завтра целый день в седле трястись.

Дом Юдинцева встретил привычным запахом лечебницы. Роман Васильевич снял лубки. Кожа под ними побледнела, местами натерлась и чесалась. Юдинцев протер предплечье, велел пошевелить пальцами, сжать и разжать их. Пальцы уже слушались, хоть и не полностью.

— Срастается хорошо, Андрей. Кость уже не гуляет, но лубки еще седмицу носить придется. Потом заменим тугой повязкой.

— А из берданки стрелять можно?

— Можно. Один раз. Потом снова прибежишь ко мне с повторным переломом. А там, батенька, одному Богу известно, как срастется. Может статься, и ложкой в рот попадать не будешь. Так что думай, надо ли оно тебе.

Он потянулся к банке с гольдской мазью.

— Завтра в Козловскую едешь? — спросил Юдинцев, втирая мазь в кожу. — Верхом можно, но аккуратно. И Боже упаси лезть в замятню, драку или скакать во весь опор. Спокойнее пока надо, Андрей, спокойнее…

— А к Успению повязку снимете? Мы с козловскими в килу играть договорились. Обещались на поле выйти.

Роман Васильевич замер с бинтом в руках.

— В килу? С несросшимся переломом? Да там здоровым людям ребра ломают! Если узнаю, что вышел на поле, будешь у меня в лубках до самого Покрова ходить. Еще и дома посажу для верности.

Я примирительно поднял здоровую руку. Юдинцев недоверчиво хмыкнул и снова закрепил лубки, затянув бинт. Спорить с эскулапом было бесполезно.

— Ну что лекарь сказал? Долго тебе еще так ползать? — спросил Олег, когда я вернулся домой. Брат сидел на перевернутой колоде и чинил подпругу, протягивая дратву сквозь толстую кожу.

— Еще неделю в лубках похожу, а там поглядим.

Я присел рядом. Крестный уже согласился на Успение заслать сватов к бабе Серафиме. Дело будто бы уже решено, но мне не нравилось, что Саша узнает об этом последней. Хотелось получить ее согласие, а не решение опекунов, покровителей и прочих доброжелателей, какими бы хорошими людьми они ни были.

— Слушай, Олег, поможешь мне в одном деле?

— В Козловскую опять съездить надо? — В глазах у брата вспыхнул азарт.

— Нет. К Саше пойду, папаху кидать.

Олег моргнул. Боевой задор пропал, но потом он перевел взгляд на мою черную смушковую папаху и расплылся в улыбке.

— Ого… Серьезное дело задумал, брат. А я-то зачем? Папаху из-за забора принести, если обратно выкинет?

— Свидетелем будешь. По обычаю одному идти не положено. Станешь моим дружкой.

— Это ты верно говоришь. Я завсегда помогу. — Олег вскочил и отряхнул штаны. — А то вдруг передумаешь. Но я уж не дам тебе свернуть.

Долго рядиться не стали и двинулись по улице. Чем ближе был двор бабы Серафимы, тем сильнее накатывало волнение. Перед боем, кажется, и то было легче.

Обычай был простой. Если Саша перебросит папаху обратно через забор, значит, отказывает. Если поднимет и унесет в дом, можно засылать сватов. Мне прежде такого проделывать не доводилось и, даст Бог, больше не придется.

На подходе ко двору бабы Серафимы Олег отстал на несколько шагов, прислонился к дереву и стал смотреть с улыбкой.

Я заглянул поверх калитки. Саша стояла под навесом у большого деревянного стола и перебирала пучки сушеных трав.

— Здорово дневала, Саша! — окликнул я.

Она вздрогнула, обернулась и улыбнулась.

— Слава Богу, Андрей. А я вот травы лечебные заготавливаю впрок.

Я ничего не ответил. Набрал полную грудь воздуха, снял папаху и перебросил через калитку. Папаха шлепнулась в пыль у Сашиных ног.

Стало тихо. Я замер с непокрытой головой. Саша сразу залилась румянцем, посмотрела на папаху, потом на меня и на миг растерялась.

Скрипнула дверь. На крыльце появилась баба Серафима, вытерла руки о передник, оглядела папаху и меня за калиткой.

— Ну вот, Сашенька, решай теперь, — негромко сказала она и вернулась в избу.

Саша опустила глаза. Медленно наклонилась, подняла папаху, отряхнула и прижала к груди.

— Не выкинешь? — только и смог спросить я.

— Не выкину, — тихо ответила она.

Слова простые, а ничего лучше я в жизни, наверное, и не слыхал. Я расплылся в улыбке, наверняка выглядел по-дурацки. Саша улыбнулась в ответ, развернулась и ушла в дом, прижимая папаху к груди. Мою папаху!

Из-за угла вынырнула вездесущая Нюрка.

— Ну что встал, жених? Ступай домой. Теперь сватов ждать станем, чтобы все по-людски справить.

Я отступил от калитки. Рядом уже сиял Олег.

— Ну, брат, поздравляю. Папаха, кажись, теперь должна в ее доме переночевать?

— Верно, переночевать, — сказал я, не сводя взгляда с крыльца бабы Серафимы.

— А то я уж подумал, ты теперь мою заберешь.

— Не переживай. И справу твою скоро верну. Моя, думаю, вот-вот готова будет.

Дома Олег не выдержал. Едва мы вошли, он многозначительно кашлянул, привлекая внимание женщин. Пелагея Александровна накрывала на стол. Увидев меня без папахи, она удивленно моргнула и вопросительно приподняла бровь.

— Андрей, ты ничего не потерял?

— Не потерял, Пелагея Александровна. Саше во двор только что кинул.

Акулина Никитична, возившаяся у печи, поняла первой. Выпрямилась, утерла руки полотенцем.

— Во баз Александре, что ли?

— Да. А она к груди прижала и в дом унесла.

В избе поднялся радостный гомон. Женщины наперебой заговорили, какой хлеб печь, какую икону брать, кого позвать, и принялись обсуждать сватовство на Успение. Крестный сидел во главе стола и прятал довольную улыбку в усы.

— Ну вот, — сказал он, когда голоса немного стихли. — Теперь все честь по чести. А то все кругами возле Сашки ходил, будто вокруг медвежьей берлоги.

Вечером собрались в дорогу. Степан Анисимович еще раз проверил атаманскую насеку, станичную печать, приговор круга, книгу постановлений и пачку рапортов. Все сложил в небольшой ящик и запер на ключ.

Я почистил свой «Смит-Вессон», пересчитал патроны, пристегнул к поясу подаренный Архиповыми бебут и взял деньги для окончательного расчета с Моисеем Абрамовичем. Вместо папахи, оставшейся у Саши, крестный выдал мне старенькую фуражку.

Из Лончаково мы выехали рано. Трава еще серебрилась от росы, над дорогой стлался туман. Отряд был небольшой, но зубастый: Овсянников, крестный, я и Албазов со своим десятком.

Едва мы миновали крайние дворы, как Глеб Маркелович осадил коня и обернулся.

— Значит так, казаки. Идем походным порядком. Албазов, выдвигайтесь в передовой дозор. Держитесь в пределах видимости, за повороты заходите осторожно. Трофимов, на вас тыл. На открытых местах интервалы увеличить, в кучу не сбиваться. К лесной кромке не жаться. Каждый подозрительный куст осматривать.

— Дорога хоженая, — Албазов поправил поводья. — Глеб Маркелович, в такую рань здесь редко кого встретишь. Чего казаков мытарить?

— Богорош тоже вез Соколова по этой дороге, Денис Палыч. И охрана при нем была не из лапотников. Поэтому хватит разглагольствовать. Выполняйте приказ.

Албазов спорить не стал и махнул двум казакам. Передовой дозор вытянулся по дороге. Трофимов с напарником отстал от главной группы на несколько десятков шагов.

Я ехал, стараясь не тревожить левую руку в лубках. На одном из ухабов Беркут оступился, и предплечье заныло, отчего я невольно поморщился. Овсянников, шедший чуть впереди, обернулся. Я ждал от него насмешки, но тот лишь придержал дончака:

— Не рви руку, Громов. Повод длиннее отпусти, пусть конь сам дорогу выбирает.

Я ослабил повод. Беркут сразу пошел мягче, сам выбирая, куда ставить копыто между колеями. Не нравился мне этот человек, но здесь он был на своем месте. Его взгляд то уходил в подлесок, то проверял передовой дозор, то возвращался к хвосту колонны. Глеб Маркелович не играл в командира. Он им был.

В Козловскую въехали, когда солнце уже поднялось над сопками. Окружная станица встретила нас скрипом телег и людским гомоном. Возле правления ждал Медведев.

Мы оставили коней у коновязи и внесли ящик в здание. Михаил Валерьянович дотошно проверил бумаги, станичную печать и атаманскую насеку.

Овсянников стянул перчатки и нетерпеливо постучал ими по ноге.

— Бумаги в порядке, Михаил Валерьянович. Полагаю, можем следовать в храм?

— Всему свой черед, Глеб Маркелович. Сперва вас ожидает Петр Петрович. Прошу в кабинет.

Кабинет окружного атамана Эпова, как и в прошлый раз, был сильно прокурен. Есаул сидел за массивным столом, а со стены на нас смотрел Государь.

Овсянников и крестный, переступив порог, вытянулись во фрунт. Глеб Маркелович, как старший чином, взял под козырек.

— Господин есаул! Хорунжий Овсянников, назначенный станичным атаманом, и товарищ атамана Кравцов по вашему приказанию прибыли!

Эпов поднялся из-за стола.

— Здравия желаю, господа.

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — слаженно ответили они.

Петр Петрович кивнул. Я остался у двери с папкой, готовый дать справку или ответить на вопрос. Медведев прошел к окну и опустился в кресло.

Эпов сразу перешел к делу.

— Присаживайтесь, буду краток. Решение лончаковского круга об избрании Кравцова никто не отменял. Приговор составлен законно. Но его превосходительство не утвердил Степана Анисимовича и своим приказом назначил вас, Глеб Маркелович. Причиной тому чрезвычайная обстановка на границе и убийства в полосе изысканий. Не примите назначение за право творить что вздумается. Если в Лончаково снова прольется кровь инженеров или казаков, первый спрос будет с вас. И снимут с должности быстрее, чем успеете написать рапорт.

Овсянников вскинул подбородок.

— Я намерен доказать, что приказ его превосходительства был правильным, Петр Петрович.

— Доказывать будете не красивыми речами. Людей надо сохранить, их у нас немного, а потому за каждого в своем ведении вы теперь в ответе. И за новые партии изыскателей, которых снова отправят в тайгу. Не вздумайте сводить счеты или ущемлять тех, кто голосовал против вас. Большинство казаков выбрало Кравцова, и приказ наказного атамана этого не отменяет. Помните об этом.

— Так точно, господин есаул. Решение казачьего круга я уважаю.

— Это касается и вас, Степан Анисимович. Второй власти в Лончаково создавать не надо. Теперь подчиняетесь Глебу Маркеловичу. Брожение в такой обстановке нам ни к чему.

— Так точно, Петр Петрович. Я в атаманы и не рвался, признаться.

— Добре. Теперь к главному. Нужно обеспечить охрану новых партий изыскателей.

Следующие полчаса прошли в напряженном споре. Овсянников подошел к делу обстоятельно: предложил приставить постоянный конвой к каждой партии, менять маршруты и время выхода, высылать передовой и боковые дозоры.

— Более того, — чеканил он, расхаживая перед картой, — следует устраивать ложные стоянки. Запретить инженерам разбивать лагерь на открытых полянах. Маршрут сообщать охране только перед выходом. Людей, документы и приборы перевозить раздельно.

Крестный выслушал, не перебивая.

— Гладко на бумаге, Глеб Маркелович. Во-первых, строевой порядок в нашей тайге не всегда работает. Пошлете боковой дозор через бурелом, стрелок за версту услышит, как там ветки ломают. Нужны местные проводники. Гольды, к примеру, читают следы лучше многих казаков. Но им платить придется.

— Во-вторых, людей не хватит, чтобы обеспечить полный конвой и все, что вы описали. Придется оголять станицу, а дозоры и пикеты никто с нас не снимает. Казаков в Лончаково мало, это тоже надо учитывать.

— Тогда сперва перекроем утечку сведений, — ответил Овсянников. — Манз следует проверять жестче, особенно тех, кто ходит к реке и работает возле трактов.

— Мирных манз нельзя без разбора объявлять врагами, — уперся Кравцов. — Напугаем, они либо к хунхузам переметнутся, либо в тайгу уйдут. Станице без рабочих рук тяжко: много хозяйства на них держится.

Эпов переводил взгляд с одного на другого.

— Довольно! — Он ударил ладонью по столу. — Один хорошо знает устав, другой местность и особенности службы в округе. Если сработаться сможете, цены вашей связке не будет. Но тут все зависит от вас обоих.

Потом окружной атаман принялся расспрашивать меня по рапортам: даты убийств, извлеченные пули, расположение тел и следы на месте засады. Я отвечал, не подглядывая в бумаги, ведь только недавно сам все это переписывал.

Эпов посмотрел на настенные часы.

— До службы около часа. Приведите себя в порядок, господа.

На крыльце крестный кивнул мне в сторону торговых рядов.

— Ступай к своему портному, Андрей. Успеть должен обернуться.

Я козырнул и быстрым шагом направился к лавке Моисея Абрамовича.

Над дверью звякнул колокольчик. Мастер встретил меня в жилетке, с портняжным сантиметром на шее.

— А, вот и наш уссурийский леопард! — Он всплеснул руками и поправил очки. — Я уже решил, молодой человек, что вы получили землю, нашли прекрасную девушку и до самой свадьбы станете ходить в старом чекмене.

— Девушку я как раз нашел. Только вы обещали с оказией сообщить, чтобы я на примерку явился. Не дождался, вот сам за справой и приехал.

— Неужели я, Моисей Абрамович, обещаю и не делаю? Такого быть не может.

Он уже собрался уйти за ширму, но заметил мою старую фуражку и лукаво прищурился.

— О, я вижу. Голову вы тоже успели отдать этой девушке вместе с папахой?

— Верно. Примерно так и было, — улыбнулся я.

Портной исчез в подсобке и вынес аккуратно сложенную справу. Темно-зеленый чекмень и шаровары с яркими желтыми лампасами радовали глаз.

Я тут же переоделся и подпоясался. Чекмень сел отлично, широкий пояс тоже пришелся к месту. Моисей Абрамович обошел меня кругом, проверил плечи, воротник и длину пол.

— Идеально! Вы-таки вылитый унтер-офицер. Вам, Андрей, хоть сейчас на смотр отправляй.

Он отступил и еще раз придирчиво оглядел работу, подняв указательный палец вверх:

— Кстати, о ваших выдумках…

В его руках появился бесформенный ком темной ткани. Портной развернул маскировочную накидку. Плотная, но легкая ткань была покрыта неровными серыми, бурыми и зеленоватыми пятнами. Ни блестящих пуговиц, ни пряжек.

Я провел по ней рукой. Идея такой накидки пришла из памяти Добрецова, а портной сумел превратить ее в настоящую вещь.

Невидимым она меня не сделает, но в тайге разобьет силуэт и поможет при скрытом движении, а особенно в засаде.

— Добре. Только капюшон добавить бы, чтобы голову скрывал.

Моисей Абрамович возвел глаза к потолку.

— За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым. Но если в этой тряпке вас примут за болотного черта и свои же казаки подстрелят, надеюсь, вы не придете с претензией к бедному портному.

— Договорились.

Я отдал остаток долга за французский муслин для Сашиного платья и оставил задаток за маскировочную накидку.

Убирая деньги в шкатулку, портной спросил:

— И как муслин? Девушке он понравился?

— Очень понравился, — признался я, вспомнив Сашу в синем платье у реки. — И мне ее платье тоже.

Из лавки я вышел уже в собственной справе. Она сидела непривычно плотно, требовалось еще обносить. Но чувствовал себя в ней совсем иначе. Осталось вернуть папаху. Одежду Олега Моисей Абрамович помог завернуть и увязать в сверток.

К церкви я добрался, когда там все уже было готово. Присоединился к крестному, Медведеву и Эпову. Пришли несколько стариков из Козловского совета. Сам Овсянников ждал в парадной форме.

Глеб Маркелович был серьезен и собран. Самодовольная усмешка исчезла, желание покрасоваться тоже. Может, для него это была не только ступенька в карьере, но думаю скоро это поймем.

Мы вошли под своды храма. Сквозь узкие окна внутрь падали полосы солнечного света.

Овсянников подошел к аналою. Отец Филарет прочитал молитву. Глеб Маркелович осенил себя крестным знамением.

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне людей, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом…