Хорунжий словно пропустил насмешку мимо ушей.

— Ну что ж, времени почти не осталось. До Ильина дня всего ничего. Надеюсь, успеем сговориться о достойных людях и провести выборы по закону, как того требует предписание.

— Успеем, Глеб Маркелович, — ответил крестный. — Если вы ещё и на сенокосе подсобите, тогда точно управимся.

Овсянников усмехнулся.

— А отчего не подсобить? Это дело я люблю. Заодно со станичниками поближе пообщаюсь. Кто-то ведь должен выдвинуть меня в атаманы. Не вы же, Степан Анисимович, это сделаете?

— Отчего же? Могу и я. Только станичники такой шутки не поймут.

— Ну-ну. — Овсянников хмыкнул. — Посмотрим, как они заговорят, когда поймут, что пограничной станице нужна твёрдая рука опытного офицера, а не просто справный хозяин.

— Это уж круг решит. А пока давайте, ваше благородие, ваши проходные бумаги. Раз прибыли к месту службы, надо внести вас в списки.

Овсянников неторопливо достал из внутреннего кармана предписание и подорожную. Степан Анисимович развернул, пробежал глазами и нахмурился.

— Постойте-ка, Глеб Маркелович. Ведь здесь чёрным по белому прописан отпуск по случаю перевода из Амурского войска. Аж до конца июля.

— Именно так. Имею право на законный отдых и обустройство на новом месте. Поэтому нарядами, разъездами и прочей служебной рутиной прошу меня пока не обременять. Не станем терять время. — Хорунжий надел перчатки, козырнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Выходило занятно: командовать станицей хорунжий рвался уже сейчас, а нести обычную службу собирался только после отпуска. Я промолчал, глядя, как скривился крестный, провожая Овсянникова взглядом.

— Давай, Андрей, пиши.

— Что писать-то?

— Пиши: «Согласно предписанию атамана Козловского окружного правления есаула Петра Петровича Эпова выборы нового станичного атамана Лончаково назначаются на Ильин день сего года. Совет стариков для обсуждения и выдвижения кандидатур собирается за два дня до выборов в станичном правлении». Написал? Повесь на двери правления, и до всех станичников донести о том надо.

Остаток дня прошёл в ожидании. Крестный выбился из сил: сел за стол, подпёр голову кулаком и сам не заметил, как уснул. А я тревожить его не стал.

Разбудили его к вечеру топотом сапог на крыльце и стуком в дверь. Это начали возвращаться разъезды. Степан Анисимович встрепенулся, протёр красные от недосыпа глаза и снова был готов к работе.

Как он и предполагал, стрелков в тайге не нашли. Десятники один за другим докладывали одно и то же: бурелом, промокшая земля, старые звериные тропы и ни одного свежего следа. Убийца, а может, убийцы словно растворились в тайге. Мы составили рапорт, подшили донесения разъездов и только после этого вышли из правления.

Молча сели верхом и направились к дому Огородника. Крестный ехал, задумчиво поглядывая по сторонам. Я первым не выдержал такой тишины.

— Степан Анисимович, а если хорунжий и впрямь станет атаманом? Для нас это многое изменит?

Кравцов покачал головой, не оборачиваясь.

— Всяких я видал, Андрей. Офицер он, может, и справный. Военную науку знает крепко, всё-таки служил на границе. Только сам видишь: больно тщеславен. А тщеславие человека изнутри жрёт. Опасаюсь, как бы он службу в одну показуху не превратил. Начнёт шагистикой маяться, уставщиной да крючкотворством. Видал я уже такую породу командиров.

— А враг у нас нынче другой. Открыто казачью лаву на него не отправишь, а в тайге от устава толку мало. Ну да поживём, так и видно будет.

Вскоре мы подъехали к подворью Дениса Ивановича, спешились и привязали коней у ворот.

У колодца хлопотала Саша, мыла в тазу плошки и поварёшки. Завидев нас, выпрямилась и вытерла мыльные руки о передник.

— Здорово дневали, Степан Анисимович, Андрей!

— Слава Богу, Александра. Как там Денис Иванович? — спросил крестный.

— Гораздо лучше. Юдинцев с час назад ушёл. Наказал присматривать за ним.

Дверь сеней скрипнула. На крыльцо, опираясь на палку, вышел Огородник.

— Проходите. Чего на дворе истуканами встали?

Мы вошли в избу и перекрестились, повернувшись к красному углу. В горнице сильно пахло лекарствами.

— Ну, сказывайте, как там дела, — велел атаман, тяжело опускаясь на лавку.

Степан Анисимович коротко доложил о поисках убийц инженеров, прибывших следователях и новых разъездах.

— О том знаю, докладывали уже, — кивнул Огородник. — Да и со следователями на «Сунгаче» поговорить успел. Я тебе, Степан, другое хотел сказать. По распоряжению Эпова в Лончаково будут выбирать нового атамана. Сам видишь: неизвестно, когда я в строй вернусь. Да и вернусь ли вовсе. Отвоевал видать своё. — Он посмотрел в окно и махнул рукой. — Ну да ладно.

— Знаю, Денис Иванович. Овсянников уже принёс бумагу в правление.

— Эко он быстро поспел. — Атаман постучал палкой по половице. — Скажу прямо, Степан: он в атаманы метит. Что-то у него на Амуре не задалось, вот и решил через Лончаково свою карьеру строить.

Огородник помолчал, переводя дыхание.

— Нельзя ему насеку вручать, Стёпа. Год-другой будет выдумывать себе заслуги, Эпова да Унтербергера рапортами заваливать, а казакам нашим покоя от его показухи не будет никакой. Знаем мы таких героев, проходили ужо.

— Так-то оно так, — протянул крестный. — Но тут ещё одно. Урсати говорил, что на изыскания и строительство железной дороги через наши места большие деньги пойдут. Не за этим ли кушем Овсянников сюда явился?

— Ровно о том и толкую! — оживился Огородник. — По всему видать, он и карманы набить хочет, и дальше по чинам продвинуться. Ничего хорошего станице от такого атамана не будет. Пустим козла в огород, потом сами же и завоем. Поэтому я со стариками поговорю, и мы тебя, Стёпа, выдвигать станем.

Крестный шагнул вперёд и даже в лице переменился.

— Денис Иванович, ну какой из меня атаман? Ты же знаешь, не по душе мне вся эта бумажная волокита.

Но Огородник оборвал его:

— Знаю, Степан, только время сейчас другое. Нам нужен крепкий хозяин, свой человек. Такой, что станицу в порядке держать станет, достаток людям обеспечит и хунхузам спуску не даст. Ты каждый двор знаешь, нужды каждого хозяйства. Станица-то у нас небольшая, а Овсянников в том ни сном ни духом. А с бумагами тебе и писарь поможет разобраться, не так страшен черт, как его малюют.

Денис Иванович посмотрел на меня, затем снова на крестного.

— Послужишь лет десять в этой должности, а там и замену себе достойную подберёшь. Вон у тебя смена подрастает, — улыбнулся он, кивнув на меня.

Степан Анисимович долго молчал. По лицу было видно: не шибко он в атаманы рвался, но спорить с Огородником не стал.

— Добре, Денис Иванович. Как со стариками решите, так и будет.

Распрощавшись, мы поехали домой. По дороге крестный заговорил о завтрашнем дне:

— Я с Олегом на дальние покосы схожу, посмотрю, как наши с сенокосом там управляются. А ты бы свой пай навестил.

— Был я там вчера. Договорился с артельщиками, что сегодня по кухне подсоблю. Лес валить с моей рукой они меня пока не подпускают. Да сами видели, какой день вышел. Завтра отработаю сполна.

— Добре, Андрей.

* * *

Утром крестный с Олегом отправился на дальние заливные луга. Сенокос шёл уже вторую седмицу. Там работала артель человек в пятнадцать: отставные казаки, бабы и молодые казачата. Трудились сообща, заготавливали сено на станичный табун.

Я загрузил телегу мясом, крупой, салом, прочей снедью и направился к своему паю.

— Андрюха, здорово ночевал! — на подъезде окликнул меня Георгий Степанович Конев. — Мы тебя вчера поджидали, уж думали, что и забыл про нас.

— Слава Богу, Георгий Степанович. Сами знаете, что вчера творилось.

— Знаем, потому и обиды не держим. Располагайся, а мы покуда работу продолжим.

Как и договаривались, я собирался сварганить на всю артель «Громовскую саломаху». Дядька Ефим ещё вчера сложил из камней хороший очаг. Мы вбили рогатины, подвесили чугунный котёл и натаскали воды. Когда та закипела, я забросил куски солёной изюбрины, следом крупу. Сало отдельно растопил с луком и вылил в котёл под самый конец, чтобы запах не выварился. Вскоре над поляной поплыл такой дух, что ближайшие лесорубы то и дело оборачивались и принюхивались.

Казаки уже потянулись к котлу, когда из-за кустов тальника неизвестно как появилась Овсянникова, мать новоприбывшего хорунжего. На меня, коптившегося у казана, она сперва внимания не обратила и прямиком направилась к артельщикам, остановившимся передохнуть на обед.

Я прислушался и в очередной раз убедился: этой бабе палец в рот не клади.

— Так что, станичники, не зевайте! Мой Глебушка офицер опытный, боевой. Он порядок знает, всё правильно устроить сумеет.

Казаки переглянулись, вытирая пот со лбов.

— Какой ещё порядок, Наталья? — спросил Конев. — Ты о чём это сейчас?

— Так выборы атамана скоро! К правлению сходите, там объявление на дверях уже висит. А на круге за Глеба моего голосуйте. Он-то за нашу станицу горой встанет, справедливость тута наведёт!

Она повернула голову и, увидев меня, скривилась.

— Ба! А вот и кравцовский отпрыск! Что, Степан уже послал тебя казаков потчевать, чтобы они за него голоса отдавали? Салом народ подкупить решили? Ничего у вас не выйдет. Теперь мой Глеб тут порядок наведёт! Где это видано: я, казачья вдова, третий год даже захудалую кобылу от правления получить не могу. Всё себе в карманы тянете!

Из артели выступил дядька Ефим.

— Побойся Бога, Наталья. Правление уже выделяло тебе кобылу. Ты сама же её в первый год и продала. Да и сейчас у тебя справный конь во дворе стоит. Чего ты всякий раз прибедняешься?

Овсянникова задохнулась от возмущения, лицо пошло красными пятнами.

— Того коня я на свои кровные купила! А кобылу не продавала. Больно много ты знаешь, Ефимка! Сгинула она в лесу, волки задрали. И мне по закону от общества другая положена. Я же вдова!

Казаки уже посмеивались. Поняв, что сочувствия здесь не найдёт, тётка Наталья вскинула подбородок и направилась прочь, видать, рассказывать другим станичникам про своего Глеба.

Как потом с улыбкой рассказал Мельников, сам Овсянников тоже долго на сенокосе не задержался. Поутру выехал на дальние покосы со свежей сменой, но, не дождавшись вечера, вернулся в станицу. Косой помахал от силы час, больше для виду. Зато с три короба наговорил о преобразовании станичного хозяйства, после чего сослался на неотложные дела, сел на своего дончака и ускакал.

На следующий день хорунжий развернул такую кипучую деятельность, что не заметить её мог разве только слепой.

Все четыре дня до праздника Овсянников в мундире и начищенных до блеска сапогах обходил двор за двором. Говорил складно, сыпал умными словечками, к месту и без надобности вспоминал Иркутское юнкерское училище, намекал на знакомство с Унтербергером и господами офицерами из Владивостока. Тётка Наталья бегала впереди сына, словно глашатай, и уговаривала казачек, чтобы те, видать, на мужей подействовали. Голосовать-то могли только казаки.

Крестный же в эти дни света белого не видел. На нём, как на товарище атамана, висели дозоры, охрана границы, сенокос и поиски убийц инженеров. Агитировать ему было некогда, да он и не собирался ходить по дворам и бахвалиться.

За два дня до выборов в станичном правлении собрался совет стариков. Народу было немного — пятеро самых уважаемых, убелённых сединами казаков, но именно к ним прислушивались все без исключения. И оказалось, что на совете мнения разделились.

Первым слово взял дед Силантий, давний друг покойного Маркела Овсянникова.

— Казаки! — прошамкал он, тяжело опираясь на посох. — Войско наше Уссурийское только народилось. Нам в атаманы свой офицер нужен, чтобы с начальством в округе и областном правлении на равных говорить мог. Глеб Маркелович плоть от плоти нашей: местный, грамотный, и звание имеет. Кого же ещё в атаманы, как не его?

— Чин он имеет, верно ты подметил, Силантий, — вступил другой старик, дед Архип. — Да только пятнадцать лет его в станице не было! По гарнизонам да штабам он всё больше служил. Служба там непростая, но другая. А Кравцов Степан шесть лет тут с нами пуп надрывал: лес валил, пни корчевал, с хунхузами бился. Он каждый двор и нужды всех хозяйств знает. Свой он, куда уж более, в деле проверенный!

После долгого спора в список внесли обоих: вахмистра Степана Анисимовича Кравцова и хорунжего Глеба Маркеловича Овсянникова.

Одновременно с этим готовились и к празднику. Ильин день для казака был особым. Печи белили, полы скоблили, ставили тесто на пироги и расстегаи. Казаки заканчивали срочные работы, приводили в порядок справу и сбрую. Правление тоже стояло на ушах. Ждали из Козловской окружного заседателя есаула Михаила Валерьяновича Медведева, которому предстояло следить за законностью выборов.

Медведев и отец Филарет прибыли накануне праздника, ближе к вечеру. На площадь выкатил рессорный тарантас. Их сопровождал разъезд из пяти козловских казаков при полном параде.

Степан Анисимович встретил важных гостей по форме, откозырял и доложил обстановку. Медведева и отца Филарета Денис Иванович Огородник со всеми почестями принял в своём курене, сопровождавших накормили. Саша и Нюрка помогали по хозяйству, чтобы гости спокойно отдохнули перед завтрашним днём.

Утро двадцатого июля выдалось ясным. Над станицей плыл медный звон часовенного колокола. После праздничного молебна народ стал собираться на площади.

Казаки-домохозяева, имевшие право голоса, выстроились кругом. Все в парадных чекменях, при шашках. У многих на груди блестели кресты и медали за боевые заслуги. Солнце играло на погонах Овсянникова и есаула Медведева, стоявших у крыльца правления.

Крестный же оставался в строю вместе со всеми. К полудню на крыльцо, опираясь на клюку, вышел Денис Иванович Огородник. Медведев тоже шагнул вперёд.

— Смирно! На молитву!

Площадь стихла. Отец Филарет повернулся к лончаковской часовне, перекрестился и затянул:

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины...

Круг слаженно подхватил молитву.

— Здорово ночевали, станичники! — Взял слово Медведев.

— Слава Богу! — грянуло над площадью.

— Согласно предписанию атамана Козловского окружного правления есаула Петра Петровича Эпова и по распоряжению наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Фёдоровича Унтербергера объявляю станичный казачий круг для выборов нового атамана открытым. Слово предоставляется действующему атаману Денису Ивановичу Огороднику.

Огородник, превозмогая боль, подошёл к перилам и медленно поклонился на четыре стороны.

— Три года я вёл наши дела, казаки, — начал он глуховатым голосом. — Три года мы обустраивали этот край. Немало сделано, слава Христу, станица на ногах стоит крепко. Да только раны меня одолели. Не могу боле нести эти заботы так, как долг того требует. Простите, кого обидел. Полномочия свои слагаю перед всем обществом.

Он повернулся к столу и положил на сукно атаманскую насеку. По толпе прошёл глухой гул: Дениса Ивановича все уважали.

Есаул Медведев снова вышел на край крыльца.

— Казаки! Прежний атаман полномочия свои сложил. Кандидаты у нас известны, совет стариков определил двоих. Степан Анисимович Кравцов, Глеб Маркелович Овсянников — прошу на место!

Крестный и Овсянников вышли из строя и сели на поставленную рядом с крыльцом скамью. Сидели оба на виду, порознь, чтобы видеть и слышать всё, что общество о них скажет.

— Говорите, казаки, кому есть что сказать! — скомандовал Медведев.

Круг забурлил.

— Степана Анисимовича в атаманы! Кравцова! — первым выкрикнул Макар Завьялов, шагнув вперёд. — Он три года товарищем атамана служил. Знаем мы его! Наш человек, проверенный!

— Любо! Любо! — загомонил круг.

Из рядов подался тридцатилетний Лёшка Орлов.

— Полно вам! Время новое, Уссурийское войско только народилось, сам генерал Унтербергер за нами глядит. Станице на границе нужен образованный командир, офицер. Выбираем хорунжего Глеба Овсянникова!

— Ишь, грамотей выискался! — крикнул кто-то из сторонников крестного.

— Офицерское слово весомо, да только Глебка пятнадцать лет здесь у нас и не бывал!

— Тихо! Не шуметь в кругу! — осадил казаков Медведев.

Он велел писарю внести оба имени в протокол.

— Правила вам ведомы! Начинаем!

Первым вызвали крестного. Степан Анисимович вышел в середину круга, снял фуражку, поклонился Медведеву, Огороднику и обществу на все четыре стороны.

— От службы никогда не бегал и не собираюсь. Буду я атаманом али нет, для меня не столь важно. Служить верой и правдой продолжу, пока сила в руках будет.

Он надел фуражку и вернулся на лавку.

Потом вызвали Овсянникова. Глеб поклонился, держа ладонь на эфесе шашки, козырнул есаулу и кругу.

— Братцы! — звонко выкрикнул он. — Сделаю нашу станицу первой на всей Уссури и Амуре. Порядок будет железный! Забудете, как хунхузов бояться. Офицерское слово на то даю!

Он развернулся через левое плечо и вернулся на место.

— Начинаем голосование. — Скомандовал Медведев. Голосуем открыто. Кто за вахмистра Кравцова Степана Анисимовича!

Над площадью взметнулись руки, обнажая казачьи головы. Станичный писарь, прищурившись, пошёл по кругу, громко считая поднятые фуражки и папахи. Дойдя до конца, он тщательно занёс цифру в протокол.

— Кто за хорунжего Овсянникова Глеба Маркеловича — папахи долой! — снова скомандовал есаул.

Писарь снова прошел вдоль рядов, шевеля губами, и вписал вторую цифру.

Медведев заглянул в бумагу, выпрямился и громко огласил:

— По результатам станичного общества из сорока семи голосов за вахмистра Кравцова подано двадцать восемь. За хорунжего Овсянникова — девятнадцать!

Площадь взорвалась криками.

— Любо Кравцову! Любо!

Казаки подбрасывали фуражки, и папахи, хлопали соседей по плечам. Кто-то уже потянулся к крестному, но Медведев поднял ладонь, напоминая, что приговор ещё предстоит утвердить. Степан Анисимович вышел к обществу, скупо улыбнулся и перекрестился на часовню.

С лица Овсянникова мигом слетела спесь. Он промолчал, сохраняя видимость спокойствия перед старшим по званию.

— Погодите радоваться, казаки! Круг не закрыт! — перекрывая шум, крикнул Медведев. — По закону вслед за атаманом надлежит избрать его первого заместителя, товарища атамана! Кого назовете?

— Завьялова! Макара! — дружно выдохнул круг. Проголосовали за него быстро, почти единогласно.

Казаки один за другим подписали приговор круга. Медведев прошил документы, залил узел горячим сургучом, прижал печать и убрал пакет в кожаную папку. Потом они с отцом Филаретом поздравили крестного и Завьялова.

— Везу приговор в Козловскую. Оттуда отобьём телеграмму его превосходительству Павлу Фёдоровичу Унтербергеру на окончательное утверждение. До получения войскового приказа вы, Степан Анисимович, выполняете обязанности товарища атамана, а уж после вступаете в должность. Так что ждите ответа.

Официальная часть закончилась, есаул и батюшка уехали, а Ильин день был в самом разгаре. На выгоне развернулось настоящее гулянье. Казаки седлали коней, готовились к джигитовке.

Молодые парни на полном скаку поднимали с земли монеты, стреляли из берданок и рубили шашками выставленную в ряд лозу. Старики сидели на лавках, оценивали выучку молодёжи и ворчали на промахи.

Ближе к вечеру я встретил у площади Сашу. Она стояла среди других девчат в новом платье из синего муслина, который я привёз из Козловской. На плечах лежала лёгкая шаль, тяжёлая коса была уложена вокруг головы. Саша немного смущалась пристальных взглядов, но выглядела так хорошо, что я на миг опешил и забыл, о чём собирался с ней поговорить.

Заметив меня, она вспыхнула румянцем и шагнула навстречу.

— Спасибо, Андрей. Вот, успела сшить к празднику, — сказала она и слегка повернулась, показывая наряд.

— Тебе очень идёт этот цвет, — только и сумел ответить я.

Саша опустила глаза, разгладила пальцами складку на юбке и улыбнулась. Её простая застенчивая улыбка, пожалуй, стала для меня лучшей наградой в этот светлый праздник.

Вскоре прямо на площади появились длинные столы. Загремела тальянка, заиграли песни. Мы с Сашей ушли гулять по станичным улочкам. Говорили о джигитовке, прошедших выборах и о том, как Степан Анисимович станет ладить с окружным начальством, если его утвердят.

Домой я проводил Сашу задолго до полуночи.

На следующий день, ближе к полудню, мы с крестным разбирали бумаги в правлении. Рабочие будни начались сразу, словно вчерашнего праздника и не было.

Приближающийся топот копыт заставил нас выйти на крыльцо. Под окнами, хрипя и взбивая пыль, осадила взмыленная тройка. Из тарантаса выскочил есаул Медведев.

— Степан Анисимович, объявляйте общее построение. Немедленно.

Через час на площади стояли рядами все казаки, кто в это время находился в станице. Медведев поднялся на верхнюю ступень и развернул бланк телеграммы.

— Волею наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Фёдоровича Унтербергера! — выкрикнул есаул, и площадь замерла. — Рассмотрев приговор схода станицы Лончаково, его превосходительство постановил: в утверждении вахмистра Кравцова Степана Анисимовича на должность станичного атамана — временно отказать!

По строю прокатился глухой ропот. Кто-то не сдержался и выругался, старики переглядывались, словно не верили услышанному. Отменить волю круга Унтербергер не мог, но вот не утвердить атамана имел полное право. Крестный стоял неподвижно, только пальцы его руки медленно сжались в кулак.

— В связи с вновь открывшимися обстоятельствами по делу об убийстве государственных изыскателей, — чеканил Медведев, перекрывая гул голосов, — и обострением обстановки на вверенном участке границы, станице Лончаково немедленно требуется строевой командующий офицер.

Овсянников расправил плечи. Глаза его торжествующе блеснули.

— Посему приказываю! — продолжал читать Медведев. — Назначить временно исполняющим должность станичного атамана хорунжего Овсянникова Глеба Маркеловича — впредь до разрешения кризисной ситуации! Остаток предоставленного ему отпуска считать оконченным.

Ропот стал громче, но Медведев повысил голос:

— Учитывая выраженную волю станичного общества, вахмистра Кравцова Степана Анисимовича оставить в должности товарища атамана. Приказ вступает в силу немедленно!

Есаул свернул телеграмму.

— Поздравляю вас, господин хорунжий. И вас, Степан Анисимович.

Овсянников козырнул, затем повернулся к крестному. В уголках его рта пряталась усмешка. Воля станичного общества оказалась для него пустым звуком. Своего он, хоть и частично, но всё-таки добился.

— Ну что ж, господин товарищ атамана. Завтра жду вас в правлении с рапортом о состоянии хозяйственных дел и станичной казны.