Крёстный замер.

— Убили? — переспросил Степан Анисимович.

А потом рявкнул так, что конь под Богорошем шарахнулся:

— Как убили, твою ж мать? Под охраной разъезда! Как такое допустили?

— Степан Анисимович, видит Бог, мы всё по уму делали! — Голос у Евгения аж сорвался. — Уже половину пути до Козловской отмахали. Тайга там выходит на широкую падь, поросшую кустарником. Дорога открытая, всё как на ладони. Тихо было, солнце садилось, лошади шли спокойно. Ничего дурного мы и не заметили.

— Дальше сказывай! — процедил крёстный.

— Выстрел сбоку раздался, со стороны леса, — продолжил Богорош. — Один хлопок всего-то, негромкий. Илья Матвеевич тогда сидел на телеге. Даже охнуть он не успел, повалился на мешки. Мы дали несколько выстрелов по кустам, на звук палили. Я, Трофимов и Сизов развернули коней и пошли в чащу наметом. Остальные прикрывали телегу.

— Кого-нибудь зацепили? Следы нашли?

— В том-то и дело, что пусто! — Евгений развёл руками. — Ни выстрела в ответ, ни хруста веток каких. Будто лесной дух стрелял. Мы прошли саженей двести, спешились и обратно цепью. Кусты прочесали, траву осмотрели. Ни лёжки, ни гильзы, ни следа. Даже трава не примята.

Крёстный шумно втянул воздух, сдерживая ярость.

— Как двигались? Кто где шёл в дороге?

— По всем правилам, Степан Анисимович. Двое в передовом дозоре, шагах в полста, смотрели по сторонам. Двое сзади. Я ехал бок о бок с телегой, со стороны тайги, инженера собой закрывал. Пуля передо мной прошла, только свист я услышал. Стрелок бил под углом, между мной и передком.

— С чего стреляли-то, разобрались? Рану осмотрели?

— Осмотрели, конечно. Такая же, как у тех двоих изыскателей, которых гольды привезли: небольшая пуля вошла в висок.

Крёстный отвернулся и посмотрел в ночное небо.

— Если венюковские и вправду положили одного стрелка, значит, убийца был не один. Их двое, а то и больше. Где тело Соколова?

— В Козловскую его отвезли. Половину пути уже прошли, решили с телом сюда не возвращаться. Там и врач, и начальство. Сдали Илью Матвеевича в станичное правление. Ребята остались там, а я сразу развернул коня и к вам, с докладом рванул.

— Что там делается сейчас?

— Буча поднялась. Пётр Петрович Эпов сразу отбил телеграмму в Камень-Рыболов, Унтербергеру. Потом всю Козловскую в ружьё поднял, велел цепью прочесать окрестности до Лончаково. И вам пакет передал, со строгим наказом.

Богорош достал из-за пазухи конверт. Степан Анисимович сорвал печать, подошёл к фонарю и быстро пробежал по письму глазами.

— Чего и следовало ожидать, — хмыкнул крёстный, складывая бумагу обратно в конверт. — Велит поднять казаков и прочесать весь периметр вокруг Лончаково, двигаясь навстречу козловским. Замкнём кольцо от реки до тракта. Значит так, Евгений: поднимай наших. Общий сбор у правления через полчаса. Конно и оружно, по два факела на брата чтобы было. Похоже, выспаться нам сегодня не судьба.

Богорош козырнул и скрылся на тёмной улице. Я направился к конюшне, прикидывая, что взять с собой в дорогу.

— Ты куда собрался? — окликнул меня крёстный.

— Так с вами в тайгу.

— Стоять. Ты, Андрей, остаёшься дома.

— Но, крёстный...

— Никаких «но». Через бурелом коня вести, винтовку держать и в кусты смотреть — две руки нужны. Ты и в седле намётом не удержишься. Вторые сутки на ногах, глаза красные, сам шатаешься.

— Так вы тоже вторые сутки не спите.

— Я доеду до правления, организую разъезды, сведу маршруты по карте, чтобы в темноте друг друга не перестреляли. Потом пару часов вздремну в кабинете. А ты ступай и ложись сейчас же, это приказ. Поутру принесёшь мне чего-нибудь поснедать.

Степан Анисимович пошёл седлать Абрека, а я побрёл в дом. И едва голова коснулась подушки, как я вырубился.

— Андрей! Проснись! Кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Я с трудом разлепил глаза и увидел склонившегося надо мной Олега.

— Что такое? — пробормотал я.

— Батя где? Я весь двор обошёл, нет его.

Я сел и потёр лицо ладонями, вспоминая ночные события.

— В правлении он, Олег. Ночью инженера Соколова по дороге в Козловскую пристрелили издалека. Батя твой поднял казаков тайгу прочёсывать. Время уже сколько?

— К семи подходит.

— Вот же чёрт!

Я вскочил и начал натягивать сапоги.

— Ты чего подорвался?

— Бате твоему обещал с утра еду в правление принести.

— А... Сейчас соберём!

Олег выскочил в горницу и на ходу начал объяснять Пелагее Александровне и Акулине Никитичне, что батя всю ночь в правлении и его надо срочно покормить

Бабушка уже складывала снедь в узелок, а Пелагея Александровна сидела у окна с иглой в руках. На коленях лежал новенький чекмень.

— Андрей, ступай-ка умойся, — сказала она, не поднимая головы. — Мне тут пару стежков на воротнике осталось. Как раз Степану обнову отнесёшь, а то он уже весь извёлся.

Я окатил лицо колодезной водой.

По калитке нетерпеливо забарабанили. Накинув полотенце на шею, я пошёл открывать. За воротами стоял запыхавшийся Меренский, помятый, в грязных сапогах.

— Саня? Ты разве не в разъезде сегодня?

— Да всё уже, Андрей, — Сашка тяжело выдохнул. — От Гнилого Лога до старой протоки прочесали, потом нас козловские сменили, а я сразу сюда.

— Нашли что-нибудь?

— Пусто. Ни черта не нашли. Давай потом, Андрюх, расскажу. Я сейчас за соболями прибежал, вчера-то зайти не успел.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек.

— Держи сто рублей серебром, как уговаривались.

Я взвесил деньги на ладони.

— Чего торопишься так? Мог бы днём прийти, сперва отоспаться.

— Какое днём! — Сашка нервно оглянулся. — Любкин батя у правления. Деньги на меха он дал, теперь ждёт. Козловские почитай все подтянулись, и он с ними.

— А-а, понятно, — усмехнулся я.

— Не зубоскаль, Андрей. Давай меха, и я побегу.

Я вынес мешок со шкурками. Саня пожал мне руку, прижал добычу к груди и рванул к правлению.

Вернувшись в дом, я быстро оделся. Пелагея Александровна положила свёрнутый чекмень рядом с узелком еды на лавку, кивнув мне. Олег помог оседлать Беркута, и я поехал к правлению.

На площади было шумно. Лончаковские перемешались с козловскими, у коновязей не хватало места, лошадей держали в поводу. Одни казаки возвращались из тайги, другие еще только туда собирались. Уставшие лица в копоти от факелов. Над толпой висел дымок самокруток, пахло конским потом и ружейным маслом.

Я кое-как пристроил Беркута и заметил Прохора Мельникова. Тот сидел на бревне и чистил свою винтовку.

— Здорово, Прохор. Взяли стрелка?

— Да какой там, — он зло дёрнул шомполом. — Всю ночь с факелами шерстили, каждый куст по два раза проверили. Вокруг места убийства вообще всё перерыли. Пешие дозоры ещё не вернулись, козловские протянули цепь к реке. А стрелок, паскуда, как сквозь землю провалился.

— Кто сейчас в правлении?

— Кравцов, Агафонов и ещё несколько урядников. Карты они разложили, отмечают, кто где прошёл и какие распадки остались проверить. Чую, теперь денно и нощно тайгу шерстить будем. Пока лесного духа не поймаем, покоя нам не видать.

Я оглядел площадь и заметил знакомое лицо.

— Глянь туда, Прохор. Вон тот из козловских грозился нас в килу раскатать.

— Где?

— Рядом с Костей, Любкиным братом. Костю-то помнишь?

— Его помню, а второго не знаю.

Прохор пригляделся и расплылся в улыбке.

— Погодь, Андрюха, узнал я этого голубчика. В прошлом году ещё сопляком бегал, мячи нам подавал. Митькой, кажись, зовут. Неужто он нас раскатать обещался?

— Угу, — улыбнулся я.

— А ну погодь. — Прохор набрал воздуха и крикнул через всю площадь: — Митька!

Коренастый казачонок обернулся. Увидев нас, на миг замялся, окликнул двоих приятелей, и козловская молодёжь двинулась к нам.

Митька шёл впереди, выпятив грудь и ступая вразвалочку, как взрослый казак.

— Ну что, лончаковские? Ватагу-то на килу собрали? Или только языком чесать горазды?

Костя Агафонов положил Митьке руку на плечо и осадил того взглядом.

— Ты с каких пор таким говорливым стал, Митяй? Ну-ка охолони.

Митька стушевался и отступил, а Костя кивнул нам.

— Здорово дневали, Андрей, Прохор.

— И ты здрав будь, Костя, — ответили мы.

Он заметил перевязь на моей руке.

— А тебя где зацепило?

— Во время налёта хунхузов. Рука уже заживает, ещё седмица — и буду здоров.

— Мне тогда тоже досталось.

Костя расстегнул ворот рубахи и показал свежий шрам ниже ключицы.

— Так что насчёт килы? Вправду сойтись хотите?

— Хотим, — ответил Прохор. — Только вы опять у себя играть станете. Два года подряд мы в Козловскую ездим.

— Не без того, — усмехнулся Костя. — У нас поле ровнее, зрителей поболее. Да и дома, чего скрывать, играть сподручнее.

— Так давайте жребий кинем, — предложил я. — Как выпадет, так и сделаем.

— Давай, так по-честному выходит, — подумав, кивнул Костя.

Прохор выудил из кармана медный пятак.

— Орёл — играем у нас, решка — едем к вам. Годится?

Прохор щёлкнул пальцем. Пятак сверкнул, взлетел и шлёпнулся на ладонь. Он накрыл его второй рукой, выдержал паузу и открыл.

С пятака на нас смотрел двуглавый орёл.

— Наша взяла, — довольно сказал я.

— Быть, по-вашему, — усмехнулся Костя. — На Успение ждите в гости. Зададим вам трёпку прямо в Лончаково.

Мы ударили по рукам.

— Расступись! — со стороны тракта раздался крик.

Нам пришлось отскочить. Сквозь толпу на площадь влетел всадник, едва не задев Митьку крупом. Люди ругались и шарахались с дороги, но приезжий даже не оглянулся. Сбавил ход он лишь у крыльца правления.

Первым бросился в глаза конь: высокий золотисто-рыжий дончак, широкогрудый, сухой в ногах. Шерсть блестела, сбруя добротная, хоть и запылённая немного с дороги. Такой стоил целое состояние, а особенно здесь.

Всадник был под стать ему: широкоплечий офицер лет тридцати пяти, с военной выправкой.

В седле сидел уверенно, повод держал легко, и дончак слушал каждое движение хозяина. На нём была тёмно-зелёная фуражка с жёлтым околышем; на погонах — один просвет и две звёздочки хорунжего. На портупее висела шашка в ножнах, украшенных серебром, к седлу были приторочены скатка шинели и запылённые перемётные сумы. Видно, скакал издалека, почти без остановок. Осадив коня у крыльца, хорунжий обвёл площадь хозяйским взглядом.

— Кто здесь за старшего?

Гомон стих. Из толпы выступил урядник Гордеев, вытянулся, вскинул руку к козырьку, но замер, всматриваясь в лицо офицера.

— Батюшки святы... Глеб, что ли? Никак Овсянников?

Всадник улыбнулся.

— Здравия желаю, Семён Афанасьевич. Узнал, стало быть.

— Да это же Овсянников! — заголосили в толпе.

— Глебка, ух ты, каков!

— Какими судьбами?

Офицера обступили лончаковские и козловские. Старшие узнавали его сразу, молодые спрашивали соседей. Глеб кивал знакомым, называл некоторых по имени, но с коня не слез. Он явно не просто домой приехал.

— Кто это? — спросил я Прохора.

— Сам-то его толком не помню, — тихо ответил Прохор. — Сын тётки Натальи Овсянниковой. Когда он уехал, я совсем малым был. Слыхал, поступил в Иркутское юнкерское училище, потом служил в Амурском войске. То ли в Посьете, то ли в Новокиевском, на корейской границе. Лет пятнадцать в Лончаково не бывал. Тётка Наталья сама к нему ездила.

Хорунжий поднял руку, призывая к тишине.

— Здорово дневали, станичники!

— В отпуск приехал? — спросил Лёшка Орлов, протискиваясь ближе.

— Служить приехал, — громко ответил Овсянников. — После образования Уссурийского казачьего войска подал прошение о переводе сюда из Амурского. Его превосходительство Унтербергер прошение удовлетворил и определил меня в Лончаково. Службу теперь дома нести буду. А то слыхал, неспокойно здесь у вас. Вон сколько народу среди бела дня с оружием.

Он повернулся к Гордееву:

— Семён Афанасьевич, кто сейчас в правлении?

— Кравцов с козловскими над картами корпят. Степан Анисимович теперь заместо Огородника.

— Это я знаю.

— Откуда тебе про то знать?

— Оттуда, откуда положено, — сухо ответил Глеб. — Я уже много чего знаю. И про людей из Петербурга, которых в тайге постреляли, и про хунхузские налёты. Не узнаю нашу станицу. В былые времена старики не допустили бы, чтобы разбойники под носом у казаков хозяйничали, а государевых людей били, словно дичь.

— Скажешь тоже, Глеб, — не выдержал Петька Минюхин. — Раньше одно было, теперь другое. И оружие у супостата новое, и в тайге его поди сыщи.

Овсянников посмотрел на него сверху вниз.

— Петя, ты, может, училище закончил? Или сотней командовать доводилось? — лениво спросил он. — С чего решил мне объяснять, как службу нести?

Минюхин покраснел. Перед односумами отступать не хотелось, но спорить с офицером при всех он не решился. Быстро свернул разговор:

— Зато ты, гляжу, в люди выбился. Хорунжий теперь, и конь у тебя какой справный.

Овсянников на это погладил дончака по шее.

— Всё это за беспорочную службу на границе, — сказал он, свысока глядя на Петьку. — Когда действуешь по уставу, результат соответствующий. А когда по старинке и тяп-ляп, тогда... Сам видишь, что случается.

Он осёкся: лица вокруг уже изменились. Радость от возвращения земляка сменилась настороженностью.

— Ладно, спорить покуда не время. Но скоро здесь многое переменится. А сейчас до матушки съезжу, вещи оставлю. Не прощаемся, братцы.

Он тронул поводья и рысью поехал к куреню Натальи Овсянниковой, оставив земляков в недоумении.

Раздался гудок: к новому причалу подходила «Сунгача». На крыльцо правления вышли Степан Анисимович, урядник Агафонов, Албазов и двое незнакомых козловских урядников.

На мостике стоял лейтенант Сапожников. Рядом у лееров — двое в тёмных двубортных мундирах, с одинаковыми кожаными папками. Видно, из Хабаровки прибыли следователи по делу об убийстве инженеров.

Крёстный с урядниками направился к причалу. Я поспешил наперерез, подняв перекинутый через руку чекмень.

— Степан Анисимович!

Он не остановился, только махнул:

— Занеси всё в кабинет, оставь там!

В правлении было накурено, хоть топор вешай. На столе лежали карты Козловского округа: одни свёрнуты, другие распластаны и прижаты кружками и чернильницами. По полям тянулись карандашные отметки ночных поисков. Я положил узелок со снедью и чекмень на лавку.

Тем временем станичники потянулись к причалу. Я выглянул наружу и опешил. Навстречу им, опираясь на плечо крёстного, шёл атаман Огородник.

Каждый шаг давался Денису Ивановичу с большим трудом. Он сильно похудел, лицо осунулось, правую руку прижимал к груди. Но шёл сам, упрямо отказываясь от коляски.

— Здравия желаем, Денис Иванович!

— С возвращением, атаман!

Следом шли два прибывших чиновника, внимательно оглядывая станицу.

Денис Иванович остановился перевести дыхание.

— Степан, вечером зайди ко мне. Дело безотлагательное есть.

— Зайду, Денис Иванович.

— А пока господам внимание удели.

Он всё же сел в коляску, и она медленно покатилась к его двору.

Проводив атамана взглядом, крёстный повернулся к Агафонову:

— Сам справишься, Игнат?

— Сделаем, как уговорились.

Агафонов поднялся на крыльцо и встал рядом с Албазовым.

— Десятники, ай да к крыльцу!

От толпы отделилось несколько казаков. Агафонов и Албазов разложили карту на перилах и стали распределять людей. Они определяли кому идти вдоль проток, кому проверять заимки, кому замыкать цепь у тракта. Получившие приказы казаки разбирали лошадей, проверяли оружие. Вскоре первые группы потянулись к тайге.

Крёстный поприветствовал следователей и провёл их в правление.

Я остался ждать, решив не путаться под ногами. «Сунгача» не отходила: видать, должна была доставить следователей дальше, в Козловскую.

Примерно через час дверь отворилась. Следователи со Степаном Анисимовичем спустились с крыльца и пошли осматривать тела инженеров Климова и Елькина, привезённые гольдами. Через четверть часа уже вернулись. Один что-то дописывал на ходу, придерживая папку на ладони.

— Благодарим за службу, Степан Анисимович, — сказал он. — Материалы собраны досконально, это облегчит нам дело. Убитых можете хоронить, протоколы уже составлены. Извлечённые пули мы заберём с собой.

Они козырнули и направились к причалу. Вскоре «Сунгача», дав короткий гудок, отчалила.

Степан Анисимович подошёл ко мне.

— Пошли в кабинет, Андрей. Закончим с бумагами и потом домой. За двое суток я всего пару часов покемарить успел.

— Это следователи были?

— Они. Идут от станицы к станице, сверяют раны, пули и показания. Сейчас в Козловскую, потом в Казакевичеву и Венюкову. Через несколько дней вернутся. Как я и думал, стрелков было несколько, не только у нас отметились. Разбираются, сколько их и кто за ними стоит. Уж больно слаженно выбивают изыскательские партии по всему пути будущей чугунки.

В кабинете крёстный снял парадный мундир, бросил на лавку и надел новый повседневный чекмень.

— Ай да Пелагея! — Он расправил плечи, застегнул крючки и повернулся боком к мутному стеклу шкафа. — По мне сшила, сидит как влитой. В плечах не тянет, рукав как надо вывела. Только ворот переделать придётся.

Он провёл пальцем по шее.

— Высокий больно. Три четверти вершка положено, а тут поболе. Не по уставу.

Дверь распахнулась. На пороге появился Глеб Овсянников.

— Здравия желаю, Степан Анисимович!

Крёстный поднялся из-за стола, и я тоже вскочил.

— Здравия желаю, ваше благородие.

— Здравия желаю, — повторил я.

— Вольно, — небрежно бросил хорунжий и прошёл в кабинет, осматриваясь по-хозяйски. — Так это вы, Степан Анисимович, теперь здесь? — спросил он, хотя всё прекрасно и так знал.

— Так точно.

— Овсянников Глеб Маркелович, — начал представляться тот. — Переведён из Амурского казачьего войска в Уссурийское и направлен для прохождения службы в Лончаково.

Он перевёл взгляд на меня.

— Можно поговорить наедине? И где ваш станичный писарь?

— Писарь занемог, — спокойно ответил крёстный. — После хунхузского налёта от ран не оправился. Его обязанности временно исполняет Андрей Громов. Он же вёл протоколы по убийствам изыскателей.

— Тогда, Андрей Громов, займите место за столом. Перо и бумагу приготовьте.

Я разложил чистые листы и обмакнул перо в чернильницу.

— Сперва не для протокола. — Овсянников снял перчатки, положил их на стол и опёрся ладонями о край. — Огородник объяснил цель моего перевода в Лончаково?

— Никак нет, ваше благородие.

— Я так и думал. — Хорунжий выпрямился. — Даже в простых делах у вас тут беспорядок.

— Что именно вы называете беспорядком? — Голос крёстного стал тише.

— А то и называю, Степан Анисимович! — резко повысил голос Овсянников. — Хунхузы по дворам ходят как у себя дома, пароходы взрывают, государевых изыскателей в тайге постреляли. Думали, раз сидите на отшибе, из штаба вас не видать и спросить некому?

— Мы ничего подобного не думаем, Глеб Маркелович, — жёстко ответил Кравцов. — Службу несём со всем прилежанием. Людей мало, кругом тайга, а противник приходит с китайского берега и прячется среди мирных отходников. Но граница под присмотром.

— Вижу, Степан Анисимович. Устав вы здесь последний раз открывали, когда я ещё в малолетках бегал. Воротник у вас, господин товарищ атамана, полтора вершка вместо положенного. Ничего, скоро и форму поправим, и порядок в Лончаково наведём.

Крёстный побагровел. Овсянников нарочно его задевал, показывая, кто будет командовать.

Степан Анисимович набрал воздуха, но хорунжий поднял перед ним палец.

— Нет-нет. Субординацию никто не отменял. Есть что сказать — обращайтесь по уставу.

Желваки на скулах Кравцова заходили, но он взял себя в руки.

— Есть обращаться по уставу.

— Вот и отлично. Теперь, Громов, можете записывать.

Овсянников достал из-за пазухи плотный пакет с сургучной печатью и бросил на стол. Пакет скользнул по карте и остановился у чернильницы.

Степан Анисимович сломал печать, развернул бумагу и начал читать вслух, чеканя каждое слово:

— «От атамана Козловского окружного правления Петра Петровича Эпова. Ввиду тяжкого ранения станичного атамана Лончаково Огородника Дениса Ивановича, продолжительного его излечения, а также открывшихся в полосе изысканий Южно-Уссурийской железной дороги беззаконных убийств и для охранения порядка, Козловское окружное правление предписывает: в пятидневный срок созвать казачий круг для избрания нового станичного атамана. О времени сбора сообщить. Окружной заседатель, есаул М. В. Медведев».

В кабинете повисла тишина. Денис Иванович ещё не успел вернуться домой, а окружное правление уже требовало выбрать ему замену.

— Значит, выборы, — задумчиво произнёс крёстный и поднял глаза на довольного Овсянникова.

— Именно, Степан Анисимович. До Ильина дня успеете станичников подготовить? Или мне самому этим заняться?

Крёстный посмотрел на него исподлобья.

— Да куда уж вам, ваше благородие. Вам по уставу не положено.