В бункерах стояло необычное оживление. Из коридора то и дело доносился топот и голоса солдат. «Готовятся к выходу бойцы, – умиротворенно думал Кирилл. – Скоро здесь никого не останется, и слава богу».

Сонька, свернувшись калачиком, лежала, пристроив голову Кириллу на живот, и не обращала никакого внимания на непривычное оживление, царившее за дверьми.

– Необычная у нас с тобой жизнь, Кир, – неожиданно сказала она. – Про нас, но не наша.

– А давай станет наша, – так же неожиданно предложил он. – Хочешь, я тебе ее расскажу?

– А я и так знаю, – отмахнулась она, – «все у них было хорошо, пока он все не испортил».

Кирилл улыбнулся.

– Слушай! – он устроился поудобнее, закинул руки за голову и, словно отключившись от реальности, заговорил: – Как-то раз, летом в деревне, я увидел девочку. Она была рыженькая, как лисенок, страшная кривляка. Возилась в огороде и пела какую-то песню. А я перелез забор, чтобы рассмотреть ее поближе. Она меня заметила и запустила в меня палкой. А потом мы дружили. И она все выпытывала у меня: «Что ты любишь больше – мороженое или пирожное, зиму или осень, Пушкина или Гоголя?» А я шептал ей: «Тебя». Тогда она смеялась, бросалась на шею, и мы целовались.

– Когда я была маленькая, – подхватила Сонька, – у меня был друг Кирка, взрослый и сильный, одним словом, крутой. Он катал меня на мотоцикле на зависть всем деревенским девчонкам. Он смотрел на меня так, как никто раньше. А я им страшно гордилась и думала, что я особенная. А потом наступила зима, и он заболел болезнью новой, никем не изученной и искусственно созданной. И он меня спрашивал: «Что ты любишь больше: кислое или горькое, василек или гвоздики, град или солнцепек?» А я плакала и говорила: «Тебя». Нас травили и тыкали в нас пальцем, а мне так хотелось, чтобы он поскорее поправился. Потом он уехал туда, где кислое было горьким, гвоздики стреляли залпом, а град шел под солнцепеком…

– А я нам дом придумал. Красивый, трехэтажный, с зеленой крышей, витринными окнами с видом на море, с заросшей диким виноградом террасой и пышными кустами сирени. Это счастливый дом, с большим любящим сердцем и с крепкими стенами, с такими, чтобы даже муха не залетела. Внутри светло, тепло и уютно. И у нас родятся дети, смелые, открытые, и это будут не просто дети, а новое поколение, со своими ценностями и взглядами. Это уже будут совсем другие люди.

– Свободные артанцы, – мечтательно проговорила она.

Он грустно улыбнулся. А затем схватил подушку и кинул в нее.

Они дружно захохотали и от смеха свалились с кровати на пол.

Сонька сидела за столом и что-то писала.

– Что это? – спросил Кирилл.

– Да так… – она замялась. – Письмо в будущее.

– Ну ты даешь…

В дверь громко постучали. Кирилл вышел в коридор.

– Альфа, все уже ушли, – услышала Соня взволнованный голос Копа. – Пусть она выходит, я eе сейчас заберу, а ты заканчивай тут и дуй, времени в обрез.

– Дай мне еще полчасика, брат, я Соню к тебе сам приведу, там и простимся.

– Какие полчасика? – вспылил замком. – С огнем, на хрен, играешь.

– Всего полчасика…

Коп от бессилия махнул рукой и быстро побежал наверх по лестнице. Дверь со скрипом закрылась.

– Сонь, тебе пора, – тихо произнес Кирилл. – Я отведу тебя к гражданским. Коп будет рядом.

– А ты? – заволновалась она. – Я без тебя не пойду.

– Я тоже уйду, – успокаивающим тоном заверил он. – Сам выберусь и найду тебя, обещаю.

Кирилл подошел к ней и прижал к себе так крепко, будто хотел оставить ее отпечаток в своем сердце. Она тихонько всхлипнула. Он тут же ослабил кольцо своих рук, испугавшись, что сделал Соньке больно.

– Я не смогу без тебя, – глотая слезы, призналась она.

– А и не надо без меня, – ласково прошептал он. – Сонь, мы всегда будем вместе. Я вернусь, обещаю, верь мне.

Он нежно, но настойчиво взял ее лицо в ладони.

– Посмотри на меня.

Она подняла свои мокрые от слез, растерянные, боящиеся поверить ему и уже против воли верящие глаза, с тоской поглядев на него. Он вдруг понял, что все это время, когда он яростно искал смерть, ему не хватало вот этих глаз – искренних и любящих. Если бы он чаще видел их, то давно бы свернул горы, положив конец войне. Он притянул ее к себе ближе.

– Сонька, я люблю тебя, – губы нашли ее губы… Он легко подхватил ее на руки и закружил в безумном танце любви. Это был странный танец, танец-взрыв, безнадежный, отчаянный, от которого дрогнул бункер и весь мир, весь белый свет. Обессиленные, они упали на койку и из глаз их сыпались звезды.

– И почему, чтобы быть счастливыми, нам надо непременно умереть? – тихо удивилась она.

– Глупая, мы только начинаем жить.

Он бережно обнял Соньку, пытаясь оградить ее от всех земных бед.

– Сколько сейчас времени? – спросила она.

Он посмотрел на часы.

– Полночь.

– Пасха пришла, – умиротворенно вздохнула Соня, аккуратно сняла крест с шеи и крепко зажала его в ладони. – А хочешь я тебе стихи почитаю?

– Нее, не хочу, – честно ответил он.

– А я все равно прочту, – упрямо заявила она и торжественно начала декламировать: – Умолкни, ненависть и злоба, / Цепей бряцанье, звон оков! / Развейся, мрак холодный гроба, / Безумье варварских веков! / Прочь, скорбь, печали и сомненья! / Свершилось чудо из чудес – / Из мрака, суеты и тленья, / Скорбей и слез Христос, воскрес! / Настанет день, – сплотившись дружно / Под светлым знаменем креста, /Мы все пойдем единодушно / На зов Спасителя-Христа… / Девизом будет нам распятье, Благословение небес / Повсюду с нами… Пойте, братья: Христос воскрес! Христос воскрес[22]!

– Круто! – оценил Кирилл.

Она безнадежно махнула рукой.

– Надо говорить: воистину воскрес.

Она поднесла крестик к губам и поцеловала.

– Можно? – Кирилл взял в руки крест и внимательно стал рассматривать. – Интересный крест, – озадаченно отметил он. – Необычный материал.

Он крутил крестик в руках, ощупывая текстуру.

– Это подарок, – уточнила Сонька.

– И я, кажется, даже знаю чей…

Он положил крестик на стол и с силой ударил по нему рукояткой автомата. Сонька с ужасом вскрикнула. Крест развалился, малюсенький механизм, находившийся внутри, выпал и сплющился.

В ту же секунду в кабинете Мухинского раздался надрывный сигнал тревоги. Группа разведчиков смотрела, как на радарах замерцал, а затем пропал маячок.

– Они ее вычислили, – глухо произнес кто-то из них, – и что-то замышляют, завтрашняя сдача – это лажа. Будем действовать?

Богомольский коротко кивнул. Команда «Вихрь!» была без промедления отдана и гремела из всех установок связи.