Сонька, завернувшись в лоскутное одеяло, лежала возле спящего Кирилла и смотрела перед собой. За два дня пребывания здесь она освоилась с жизнью в подземелье, и ей казалось, что она к нему даже приросла или же оно приросло к ней. Здешний мир ее уже не пугал, даже если и был, как предупреждал капитан, совершенно иным. Она уже не замечала, что на стенах красовалась плесень, что еды и питья им едва хватало, что на головы летели бомбы и совсем рядом умирали люди. «Ко всему-то подлец-человек привыкает! – промелькнуло у Соньки в голове. – Кто же это сказал? – она мысленно перебирала писателей. – Ну да, конечно, Достоевский».

– Что, уже проснулась? – услышала она сонный голос Кирилла. – А что так рано? – спросил он, глядя на часы.

– Не спится. Какие планы на сегодня? – поинтересовалась она.

– Наполеоновские, – он сладко потянулся.

– Райская жизнь!

– А чем не райская? – он повернул ее к себе лицом. – Ты есть, я есть, чем питаться, пока тоже есть.

Сонька хихикнула и ласково провела ладонью по его небритой щеке. Всякий раз от ее прикосновения у Кирилла дух захватывало. Вот и сейчас электрический заряд пробежал от щеки прямо в сердце. Оно дернулось и запылало, руки непроизвольно прижали Соньку к груди, а его губы коснулись ее губ.

А над бункером двигались тени и громыхала война. Альфа воевал точно так же, как любил, – страстно и безусловно. Он не жалел себя, наоборот, растрачивал, бросая вызов судьбе с ехидной усмешкой. Когда он вступал в бой, смерть шептала ему на ухо: «Сегодня мой день», – не давая времени для мыслей и страха.

Он дерзко ей отвечал:

– Это мы еще посмотрим.

А в передышках от войны была любовь: нежная, чистая и воскрешающая. Любовь, что, отдавая, обретала и превращала бессмыслицу в нечто осмысленное.

– О чем призадумался? – спросила Сонька, глядя на погруженного в раздумья Кирилла.

– Что? – не расслышав, откликнулся он.

– Думаешь, о чем, говорю?

– А-а-а… да так, ерунда.

Накануне Кирилл представил отчет Центру о количестве оставшихся в подвалах продуктов питания и медикаментов. Гражданских нужно немедленно отпускать, иначе ни бойцам, ни заложникам не продержаться. Кормить людей было нечем. Он ждал приказа с минуты на минуту.

Альфа тяжело вздохнул.

– Ну, все-таки? – настаивала Сонька.

«Похоже, не отвертеться», – удрученно подумал Кирилл.

– Вот о чем я могу думать, Сонь, когда сижу рядом с тобой? – он вопросительно посмотрел на нее. – Только о тебе.

Лицо ее просияло и сделалось еще моложе.

– Сижу и думаю, что я в тебе нашел? – иронично добавил он.

– Как это? – опешила она, и открыла глаза так широко, как будто хотела его в них утопить.

– Ну да, – хмыкнул Кирилл, забавляясь неожиданной реакцией девушки. – Ну то, что ты не красавица, ни для кого не секрет. Ведь так? – как бы между прочим заметил он. – Вон, двое суток любуюсь, как твои волосы дыбом стоят.

Сонька машинально провела рукой по непослушным локонам, безуспешно пытаясь их пригладить и виновато вздохнула:

– Их так не уложишь.

– Да ты не переживай, Сонь, – великодушно успокоил он. – Я привык уже, выдержу. А другие, слава Богу, не видят. Да и потом, как говорится, с лица воды не пить. Не в красоте счастье.

Она растерянно смотрела на него и молчала. Ее смиренное поведение раззадорило Кирилла еще больше, и его понесло:

– Ну, и характер у тебя, конечно, тоже… – он кашлянул, – мама не горюй. Хотя теперь я даже думаю, что никогда не смог бы полюбить «нормальную». На кой она мне, тихая и спокойная. Мне теперь только такую подавай, – он сделал в воздухе неопределенный жест и серьезно посмотрел на Соньку. Она не вынесла взгляда его честных и безмятежных глаз и отвернулась. – Да и хозяйственной тебя не назовешь, смотри, во что ты штаб мой в считанные часы превратила. Хоть дверь не открывай, – он недовольно вздохнул и закурил. – А все равно люблю.

Сонька непроизвольно оглядела комнату, да, сегодня она еще не прибиралась, горкой на столе лежали ее скудный гардероб и бумажные поделки, которые она мастерила, чтобы украсить их убежище. Ей стало неловко, она почувствовала, как запылало лицо.

В глубине души она ждала, что после резкой критики ее недостатков Кирилл перейдет к восхвалению достоинств. Но он снисходительно молчал и будто сожалел о чем-то. На самом деле Кирилл, уже позабыв о Соньке, снова думал о распределении провианта. Не дождавшись ласкового слова и обескураженная его откровениями, девушка почувствовала, как вся закипает от злости. «Ну, держись!» – мстительно подумала она.

– Ты чего это расселся? – она свирепо глянула на Кирилла и двинулась в его сторону.

– Сонь, что с тобой? – ошарашенный переменой в ее лице, спросил он.

– Что расселся, я тебя спрашиваю! Накурил тут как в общественном сортире, а сам меня уму-разуму учишь.

Кирилл внимательно смотрел на нее, затушив сигарету и инстинктивно отодвигаясь подальше.

– Посмотрите на него! Не такая я, видишь ли. А ты-то что о себе вообразил? Писаный красавец!

– Да брось ты, – миролюбиво сказал Кирилл, уже жалея, что все это затеял.

Но Соню было не остановить.

– Ты себя в гневе когда-нибудь видел, «нормальный» ты мой? – с вызовом спросила она. Он молчал. – А жаль, незабываемое зрелище. Форменный урод, точнее, урод в форме, – она фыркнула с демонстративным отвращением. – И ума у тебя палата. Хоть отбавляй. Эрудит, да че уж там, гений. Могу ли я? Хочу ли я? Говно ли я? А-а-а, магнолия! – голос Соньки сочился ехидством.

– Со-онь?! – с отчаяньем в голосе пытался успокоить ее Кирилл.

– А что Сонь, тебе же вот такую подавай! – и она повторила тот самый жест, которым он ранее описывал Соню. – Держи!

Она злилась сейчас не столько на Кирилла, сколько на саму себя – за то, что так остро отреагировала на его глупую болтовню. Кирилл смотрел на нее и чувствовал угрызения совести.

– Дура я, – окончательно успокоившись, подытожила она.

– Это я дурак, – констатировал он.

– Значит, мы пара…

– Идеальная пара, – он бережно обнял ее и нежно поцеловал в беззащитный уголок губ.