По дому разносился запах свежеиспеченных пирожков, жареного сыра и травяного чая. В столовой звучали радостные голоса.

– Ну, наконец-то! – завидев девочек, весело сказала мама. – Здесь вам не дома, валяться в постели допоздна не положено.

– Это кто сказал? – вступился за них Николай. – Положено, не положено, каникулы…

– Ты это своей маме скажи, – понизив голос, проговорила Катерина.

Она положила на стол тарелку с кружевными блинчиками, сняла салфетку с еще дымящихся пирожков и, убедившись, что все на месте, поманила присутствовавших рукой.

– Так, садимся, садимся, все готово. – заметив, что свекрови в столовой нет, закричала: – Серафима Пантелеймоновна, мы сели.

Бабка в ту же секунду выросла возле стола.

– Че орешь как недорезанная? – возмутилась она. – Или у тебя парашют не раскрылся, иль глухая я, по-твоему?

От неожиданности Катерина подпрыгнула. Бабка с шумом отодвинула стул и встала во главе стола, возвышаясь, как столб. Свысока она оглядела свою семью и с вызовом спросила:

– Ну, вылезли из окопов?

Сидящие за столом молчали.

– В окопах не победишь… Так вот, завтра на этом же месте все как один ровно в восемь. – она набрала в легкие воздуха и командирским голосом добавила: – Всем понятно?

– Так точно, – эхом пролетело по комнате.

– Есть, маман, – отрапортовал Николай и стащил с тарелки горячий пирожок.

У бабки лицо пошло пятнами, но говорить она ничего не стала, только наградила сына тяжелым взглядом.

– Положи, – Катерина быстро стукнула по локтю Николая. – Не видишь, мама еще не села… а ты хватаешь.

Бабка опустилась на стул и, развернувшись лицом к невестке, иронично заметила:

– Это он такой стал безалаберный, потому что с тобой связался, кумушка. Глянь, жует и не подавится.

Николай машинально опустил пирожок на тарелку и почти обиженно спросил:

– Мать, ну че опять не так…

– Да все не так, – зацепилась за его слова Серафима, как будто того и ждала. – В доме кавардак, в огороде тьфу… – она презрительно прищурилась. – Спят до обеду. И ты! Когда здесь жил, четко соблюдал субординацию. А теперь что?

– Что? – возмущенно спросил Николай.

– Что?! Чего? – передразнила бабка. – Слава Богу, отец твой этого не слышит, а то… О, Господи, прости, царствие небесное Витеньке, – она стала быстро креститься и причитать со страдальческим выражением лица: – Бедная я, бедная, никому не нужная, одинокая. Ушел, оставил меня на этих юродивых любоваться. Меня на амбразуру, сам в кусты.

На глаза Серафимы навернулись слезы.

– Мамуль, ну че ты, – испугался Николай. – Какая ты одинокая, да я за тебя жизнь отдам…

– Да что мне твоя жизнь, она гроша ломаного не стоит… Ой дожила, дожила, – снова запричитала та.

Николай поднялся и нежно обнял мать.

– Мама, родная ты моя… Ну что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась? – ласково спросил он. – Хочешь всю картошку перекопаю и забор починю… и покрашу?

Николай судорожно вспоминал, что еще нужно сделать по дому.

– И кладка осыпалась, – печально подсказала бабка, – а в сарае крыша прохудилась.

– Подумаешь, беда, все починим. Ты, маманя, даже не думай. Для нас никого дороже тебя нет. Ты и представить себе не можешь как мы тебя любим, – рассыпался в признаниях сын.

– Конечно, представишь тут, с моим воображением. Ну да ладно, будет тебе, – великодушно сказала Серафима и с лицом победителя смерила невестку взглядом, как бы напоминая: знай, голубушка, кто тут главный.

Катерина потупила взор и прикусила губу. Уже больше 20 лет она жила с Николаем и хорошо знала свою свекровь, но до сих пор тяжело воспринимала ее нападки. Серафима Пантелеймоновна в упор не замечала Катеринины обиды, а если и замечала, то попросту игнорировала. «Тоже мне нашлась… неженка, фифа, видали мы и таких, – говорила она Николаю. – Невестка, невесть кто». Вот и сейчас, не обращая ни на что внимания, она церемонно встала и официально обратилась к домочадцам.

– Дорогие мои родственники, – неестественно громко и слишком торжественно начала она.

Сонька хихикнула и толкнула под столом ногу Милана. «Началось, – думала она, счастливо улыбаясь, – летний сезон открыт. Бабуля в прежней форме!» А Серафима Пантелеймоновна продолжала:

– Я рада, что вы явились ко мне живыми, – почти сердечно проговорила она и, еще раз оглядев сидящих, добавила: – хоть вы и серые, и полудохлые. Работы на вас всех найдется… за зиму дел набралось невпроворот. После завтрака каждый получит наряд и сразу приступит к выполнению. Все понятно?

– Так точно! – хором ответили сидящие, не первый год слышавшие одну и ту же речь.

– Что ж, – одобрительно сказала бабушка, – приятного аппетита.

За столом возникло оживление, все заговорили одновременно, шутки и смех переплелись со звяканьем столовых приборов и посуды.

– Катюш, передай мне еще блинчиков с ягодами, – попросил Николай.

– А не объешься? – ласково спросила жена, накладывая новую порцию.

– Не-е, да я их хоть сто штук за раз съесть могу.

– Герой, – восхитилась Катерина, с удовольствием глядя, как муж поглощает блинчики, запивая их теплым молоком.

– Ты мне бурек[2] еще положи, – попросил он, – уж очень аппетитно он выглядит.

И не успела Катерина положить бурек, как он тут же исчез с тарелки.

– Господи, как у тебя все это только переваривается? – удивилась она.

– Да запросто. Это не просто пища, а как там ее, симфония вкусов. Во, точно! – и он выставил указательный палец.

– Ну да, – бабка громко рассмеялась. – Из тебя, сына, ни генерала, ни поэта, – беззлобно сказала она. На лице ее не было прежней строгости, морщины на переносице разгладились, а в глазах светилась радость.

Вика украдкой изучала Серафиму Пантелеймоновну. «Что за типша такая? – думала она. – Как ее понять? То строит всех, то рыдает, теперь радуется чему-то. Загадочная какая-то бабка». На ум девочке вдруг пришла услышанная где-то присказка: «Я и лошадь, я и бык… Я и баба, и мужик». Может, это про нее? А может, она просто того, чокнутая, возраст все же.

Соня тоже внимательно смотрела на бабушку. Она заметила новые, появившиеся за этот год, морщины, тоненькой паутиной переплетающиеся с глубокими широкими складками кожи, вырытыми годами. Сонька знала, что за каждой из них скрывались боль, потери, нужда.