Поздно вечером, когда Катерина выяснила отношения с дочерью, и все разбрелись по комнатам, Серафима Пантелеймоновна решила замесить тесто, чтоб наутро испечь любимый ее домочадцами яблочный пирог. Она смотрела на поднимающуюся в воздухе мучную пыль и в душе радовалась, что в доме опять воцарился какой-никакой порядок. Катерина не пренебрегла ее советом, поговорила с Сонькой, а затем, успокоенная и веселая, поднялась в гостевую спальню, чтоб не беспокоить спящего еще с обеда мужа. Девочки скрылись в комнате Милана, и оттуда до бабки доносился громкий раскатистый смех. «Ну, Слава Богу», – думала она, с удовольствием размешивая густую массу и напевая под нос прилипшую мелодию.

Дверь в кухню тихонько скрипнула, и в нее бочком зашел Николай.

– Пустишь? – вялым голосом поинтересовался он, стараясь не глядеть на мать.

– А когда я не пускала? – она вопросительно подняла белесые брови. – Проходи. Рассол в холодильнике, если что.

Николай благодарно кивнул и осторожно глянул на мать, угадывая ее настроение. Но бабушка уже отвлеклась и увлеченно месила тесто.

– А что печь будешь? – уже смелее спросил он, решив, что мать не в самом плохом расположении духа.

– Как что? Пирог для сына моего, охламона и пьяницы. Какое счастье, что Витенька не дожил до этих дней.

– Ой, мам, только не начинай… – взмолился Николай, выставляя перед собой руки, как будто укрываясь от удара. – Мне и так нехорошо. Еще одно твое слово, и я окажусь в реанимации.

– Ты не будешь в реанимации, – равнодушно сообщила бабка.

– Почему? – не понял Николай.

– Потому что ты сразу умрешь.

– Да? От чего это? От удара по голове?

– Именно так.

– Ну, убей уже тогда, мне жуть как плохо.

Бабка бросила тесто и поставила руки в боки.

– А от чего тебе плохо? Может, от того, что нажрался, на земле барахтался, ругательствами обзывался и мать родную готов был пропить?

– Не сочиняй, – хмуро защищался Николай.

– Это я-то сочиняю? У своей женушки спроси, если мне не веришь. И, спрашивается, с чего такая пьянка? Поводу вроде и не было.

– Да как с чего? Сперва Сонька пропала, потом Катька весь мозг вынесла. Дочка, говорит, наша – шалава. Как тут не запьешь? С бабами в доме, мать, всегда так.

– Слабак ты, Николаша. Размазня. В такие минуты мы все на тебя полагаться должны. А ты со стаканом в кусты… Твой отец всю войсковую часть по тревоге бы поднял.

Николай мрачно смотрел в банку от огурцов, внутренне соглашаясь с упреками матери.

– Че замер? Да пей уже, – позволила бабка и налила сыну холодного рассола в стакан.

Николай жадно выпил, но лучше себя не почувствовал.

– Ух проклятая горькая, голова трещит.

– Завязывай ты с этим делом, пока не поздно. Не идет тебе. Сопьешься, а там инсульт, инфаркт, морг и все.

– Мамань, ну что ты в самом деле? Разговариваешь со мной, как будто я и вправду алкаш.

– Так и есть. Ты за последний месяц сколько раз напился? Легче посчитать твои трезвые дни.

– Так ведь здесь как? Что ни день – свадьба, посиделки или поминки. Как не выпить?

– А вот так! – Серафима грозно посмотрела на сына. – Есть такое слово «воля», не от «вольности» оно, а от силы внутри человека. Прояви волю, не следуй за толпой. Деревенские забавы тебе не указ, ты сын генерала Суворина и почти сам генерал. А ведешь себя как забулдыга какой-нибудь. Ты идешь ко дну. Но слышать никого не хочешь. А чтоб начать всплывать, нужно как минимум понять, что ты тонешь.

– Ма-а-ам, – мрачно протянул Николай, – ну, не драматизируй.

– Доиграешься. Сначала дочь убежит, а потом и жена.

– Ну ты чего? У нас с Катькой взаимопонимание, она у меня терпеливая.

– Все, что женщина прощает, она тебе еще припомнит. Кушать будешь? – почти требовательно спросила бабка.

– Буду, – отчеканил Николай, точно младший ответил старшему по званию.

Он ел со вкусом, не оставляя ни одного блюда без внимания, причмокивал от удовольствия. В глазах его светилась неприкрытая радость. Серафима Пантелеймоновна сидела напротив, подперев рукой подбородок, и снова видела перед собой мальчонку, прибежавшего домой голодным из школы, уминавшего поставленные перед ним кушанья и с обожанием смотревшего на мать. Утренние обиды Серафимы тут же улетучились, и сильное материнское чувство любви захлестнуло, наполняя ее душу.

А Николай ел и думал, что сколько он себя помнил, всегда был перед матерью ребенком. Даже сейчас сидел возле нее большой, немолодой, но каким-то образом защищенный ею от всех невзгод на свете.

– А что там с Сонькой? – отламывая кусок от лаваша, поинтересовался он.

– Влюбилась во внука Шиманского, – поведала бабка. – Похоже, крепко.

– Это некстати, – задумчиво сказал Николай. – На носу одиннадцатый… Экзамены.

– Кирилл – хороший парень, – успокаивала его мать. – Я давно его заприметила. Серьезный и к тому же военный. Это лучше, чем нынешние бизнесмены или инфантилы. Не надо лезть в жизнь молодых. Все равно мы ничего не можем, а свое бессилие нужно хранить при себе.

Николай кивнул, соглашаясь. Слова матери в какой-то степени утешили его. Военный – значит дисциплина, ответственность. К тому же он совершенно ничего не понимал в любовных делах молодежи и предпочитал не заморачиваться. Ерунда все это, думал он. Какие наши годы!

– Ну, если так! То так, – проговорил он и с чувством добавил: – Эх, как же вкусно я поел.

Николай снова причмокнул и удобно откинулся на спинку стула.