Таисия сразу заметила, что с Кириллом что-то не так. Он ходил по дому мрачный, унылый, ни с кем не разговаривал и почти не ел.

– Наверное, эта его какой-то финт выкинула, – делилась она своими мыслями с отцом и мужем. – Интересно, какой?

Иво пожимал плечами, дед глубоко вздыхал и говорил:

– А че гадать? У него спросить надо.

Однако Таисия решила ничего у сына не спрашивать, захочет – сам расскажет, а раз молчит, значит, знать ей не надо. После их последней ссоры она еще долго не могла прийти в себя, и первая пошла на примирение. А сама зареклась, что больше никогда в любовные дела сына лезть не станет. И ругаться с ним из-за каких-то там девок не будет. Пусть хоть с лягушкой встречается. Ему решать. Но, глядя на подавленного Кирилла, она, к своему стыду, обрадовалась, надеясь, что в истории его любви поставлена точка.

– Поссорился? – прямо спросил его дед.

– Со всем ее семейством, – погасшим голосом ответил Кирилл.

– Ого, – сочувственно вздохнул он. – А как так вышло?

– Долгая история.

– Че делать будешь?

– Не знаю…

– А ну давай выкладывай… там и решим.

С самого утра Николай сидел на террасе и пил с соседскими мужиками, Закуска подходила к концу, и он потребовал у Катерины принести еще.

– А может, все-таки хватит пить? – раздраженно отозвалась Катерина. – Уже третий час на жаре квасите.

– Иди, женщина, и принеси, что тебе говорят, – заплетающимся языком потребовал Николай. – Я сам решу, когда мне хватит.

Сдвинув у переносья темные брови, Катерина снова направилась в кухню. Ночью она подробно передала мужу разговор с дочерью, не забыв поделиться своими подозрениями. Но Николай никак не реагировал. Слушал и молчал.

– Может, пусть и вправду поженятся, – растерянно предложила Катерина, не получив от мужа никакого внимания. – Разговоров в деревне ходить будет меньше.

– А тебе все разговоры, – неожиданно разозлился на нее Николай. – Главное – что скажут люди, а на дочь можно и наплевать. Сонька – девчонка еще совсем, а ты чушь несешь.

– Я несу? – Катерину аж передернуло. – Сам у нее спроси. Люблю, говорит, его навсегда. Поженимся, только вот школу закончу.

– Вот пусть и закончит. И никакими глупостями ей раньше времени голову не забивай!

– Коля, ты, похоже, не понимаешь…

– Разберемся! – грубо оборвал жену Николай, поворачиваясь к ней спиной. – Не мешай спать. Полночи крутишь мне голову, крутишь! Устал я от тебя, как тысячу верст прошел. Сонька замуж – тьфу! Бредятина какая!

Катерина нарезала кусочками помидоры, с грустью думая о своей жизни. «Кто я в этом доме? Мальчик для битья или девка Палашка, или два в одном? Вот что это за жизнь: свекровь – грымза, муж – пьяница, и дочь…» В этом месте у Кати сердце подходило к горлу. Надо же было такому случиться… Катерина даже смотреть на нее не могла, всячески отводила взгляд. И тем не менее в душе женщина жалела Соню. Одна глупость – и вся жизнь коту под хвост. Одним словом, дура – четыре буквы, изломанная судьба. Эх, не о такой жизни для Сони мечтала Катерина. О богатой, интеллигентной семье мечтала. Военный муж – как загубленный проект. Фабула жизни расстроена.

– Чего нос повесила или оплакиваешь опять кого? – бабка налила себе из графина воды и жадно выпила.

– А что, у нас есть повод радоваться? – парировала Катерина.

– У тебя точно нет. Муж твой под деревом валяется, лыка не вяжет. Иди разберись, – не осталась в долгу Серафима.

Катерина, не говоря ни слова, покорно поднялась, но на кухню, сильно шатаясь, зашел сам Николай.

– Маманя… я тут.

– Иди туда, откуда пришел.

– А там уже никого нет, – Николай тяжело сел на табурет. – Дай водку.

– Не дам, – отчеканила бабка.

– А я говорю, дай! – он сделал попытку стукнуть по столу, но промахнулся.

– Надо же, – ухмыльнулся он сам себе, разглядывая непослушную руку. Затем перевел взгляд на бабку.

– Вот че ты такая? Ты же знаешь, я трезвенник, это только когда я выпью, во мне просыпается алкаш. Вот он, тварь, бухаeт…

– Иди проспись!

– Ма-му-ля, я тебя так люблю! – заикаясь, продолжал Николай. – Как… – он старательно подыскивал нужное слово, – как Родину!!! Ты у меня такая… великая! – он громко икнул. – Разве Суворин стал бы генералом без тебя… ни-ког-да! Нас бы без тебя вообще могло бы не быть на этой земле!

– Тебя точно.

– Вот! – Николай откровенно расчувствовался. – Ты, маманя, наше все. Ты баба-гром.

– Что ни слово, то золото.

– Дай водки, стресс у меня!

– У тебя каждый день стресс!

– Я ранимый… – с обиженным лицом сказал Николай.

– Ты в голову раненый, – разозлилась Серафима.

– Ну хоть одну рюмочку, мне очень надо…

– Хватит клянчить, надо – иди воруй.

– Воровать плохо.

– А пить хорошо? На вот тебе лучше молока, выпей залпом.

Николай осушил стакан и громко отрыгнул.

– Фу, тошнотворный порошок. Иди спать, чтоб глаза мои тебя не видели! – бабка с отвращением отвернулась от сына.

Медленно, держась за стенку, Николай послушно побрел к себе в спальню. Катерина закрыла лицо руками и беззвучно заплакала, мелкие слезы бисером рассыпались по столу.

– Господи, хватит реветь! Поводу, слава богу, нет.

– Как нет? – всхлипывала Катерина. – Одна только Сонька…

– А что Сонька? – перебила бабка. – Сонька как Сонька, как вся молодежь.

– Да не скажите…

– Нет, дай уж скажу. Сонька пробует себя во взрослой жизни, зачем ей мешать?

– Вы это серьезно? – от изумления Катерина даже перестала плакать.

– Абсолютно. А что, собственно, случилось? Соня выросла, обычное дело, больше ничего не произошло, – спокойно объясняла бабка.

– А этот, как его там, Кирилл? А замужество?

– Так это когда еще будет! К тому времени либо ишак умрет, либо падишах. Зачем бежать впереди паровоза.

– А эти гулянки под луной…

– Если ты про это, то ничего такого не было, моя внучка не крутизадка какая-нибудь.

– Вы уверены? – с сомнением уточнила Катерина.

– На все сто, разведка донесла.

– Слава Богу! – со стоном облегчения пробормотала она. – А я уж подумала…

– Знаю я все твои думы. Только дочери доверять надо. А ты сразу обделалась легким испугом.

– Но я не хочу, чтобы она встречалась с этим северянином. Я их на дух не переношу.

– Ну, милочка, первое, что нужно усвоить в воспитании детей – это то, что им нельзя мешать быть счастливыми так, как они того хотят… а не мы.

– Ну какое же это счастье?

– Шальное-молодое. И разве можно за молодость их винить?

– А ошибки? Мы ведь должны детей уберечь от ошибок!

– Может и должны, но не можем. А дров наломать – очень даже. Моя бабка всегда говорила: грех это тяжкий, чужие судьбы вершить. Не боги мы, Катя. Я в вашу жизнь с Николаем, заметь, никогда не лезла. Хотя, кто знает, если б я за него тогда взялась, может, он и не женился б на тебе, курице, и не валялся бы сейчас в стельку пьяный. Короче, дочке не мешай, само рассосется, а нет – значит, судьба.

– Да я же гарнизонов этих страх как боюсь.

– А на каком из гарнизонов ты такая зашуганная заделалась?

Катерина замолчала.

– То-то же, – фыркнула свекровь.

– Но я хочу, чтобы Сонька рядом всегда была, чтобы мы все вместе жили. Квартира, слава богу, просторная.

– С родителями остаются исключительно неудачники и пожизненные потребители. Не нужны Соне ваши костыли, она на себя опираться должна. Сонька у нас с характером, независимая. И вообще, ты только себя послушай: я хочу, я не хочу, я боюсь. Тут речь не о тебе, кумушка, и не твоих хотелках.

– Эх, Серафима Пантелеймоновна, не понимаете вы меня. Страшно мне за нее.

– Боишься смерти – умри заранее.

– Это как? – не поняла Катерина.

– А вот так. Представь самое худшее, что может случиться с Соней, – объясняла бабка. – Не понравится муж – развод, а понравится – почет и уважение, хоромы по высшему рангу, тоже мне беда. И вообще, бросай эту привычку постоянно дрожать. Страх всегда притягивает именно то, чего ты боишься. Логика – лучшее средство против него.

– Мне утром Барбара-соседка сказала, что Григорий Зильберман Соньку с каким-то мужиком в обнимку видел, – расстроено сообщила невестка.

– Прям сам Гришка-то? – бабка ухмыльнулась. – Он уже месяц как из деревни уехал, домашние не афишируют, но мне его мать рассказала. Вот народец, – фыркнула она. – Когда трактор уперли – так никто не видел и не слышал, а внучку генеральскую все село видело, даже те, кто в Израиле в эмиграции.

– Вот сволочи, – со злостью сказала Катерина. – Как бы их заткнуть всех?

– Да никак. На чужой роток не накинешь платок. Пусть болтают, всех сплетен не переслушаешь. Ты, Катюша, смири гордыню. Все дело в ней. Остынь. И с Сонькой помирись – посмотри, на ней же лица нет. И работник она стала никудышный. Два кустика польет и с Викиным телефоном к Пизанской башне бежит, вернется – еще кустик намочит и снова убегает.

– А что она там делает? – Катерина подняла брови.

– Что-что… Северное сияние в дерьме ищет. Короче, Катерина, хочешь жить в согласии – соглашайся. И не устраивай больше истерики, это примитивно.