Рыцарь уже двинулся вперед, торопливо произнося молитву, чтобы усилить клинок священным светом. Существо было головы на три его выше, бледное как сама смерть, с бугристо-серой кожей, на которой тина, плесень, черная гниль и водоросли образовали причудливый узор. Черные жесткие пряди человекоподобного монстра тяжело колыхались от каждого движения, разбрызгивая вокруг ледяную воду. Самым мерзким же были глаза — водянистые, бледно-зеленые, с каким-то замогильным свечением.

— Это утопленник! — заорал цыган, выпутываясь из камышей.

— Сам вижу, - с досадой ответил рыцарь, создавая себе дополнительную броню в виде щита, сплетенного из защитных символов, в левой руке. — Значит, мы лишь немного опоздали. Та черная колдунья, о которой ты говорил, видно, укрывалась здесь до нашего появления.

Существо захрипело, забулькало, обнажая неровные, сколотые желтые зубы, змеиным броском кинулось на противника. Рыцарь пригнулся, зазвенел под ударом щит, сотрясся, но выдержал. Чертовы утопленники, одни из самых живучих и сильных. Вместо крови у них вода да слизь, сколько ни руби, все напрасно.

— Освободи меня, я могу тебе помочь! — крикнул цыган.

— Даже не думай об этом, — хмыкнул рыцарь, переходя в атаку. Помощь ему, разумеется, была бы очень кстати, но помощь от колдуна? Лучше голову на отсечение.

Один удар, другой, третий — существо стремительно уворачивалось, лишь единожды рыцарю удалось зацепить его клинком. Он отскочил назад, пережидая ответный удар, и сделал колющий выпад в покрытый водорослями живот.

Утопленник раскрыл широко рот, напряглись жилы на чешуйчатом горле, но звука рыцарь не услышал, он почувствовал его, когда вдруг перед глазами все помутнело, заволокло кровавым маревом, земля ушла из-под ног. Выронив меч, рыцарь схватился за уши. Впереди метнулось что-то, неразличимое, расплывающееся. Рыцарь наугад махнул рукой, промазал. В боку стало горячо, мокро, как кипятком облили. А потом пришла боль, острая, жгучая, такая, что рыцарь закричал, потерял равновесие.

Зрение вернулось. Он упирался коленями в мох, зажимая ладонью левый бок. Меж пальцев на мох текло горячее, темно-красное, липкое. Кривые клювовидные¹¹ когти утопленника вспороли броню в том месте, где передняя часть доспеха сужалась и переходила в поясное крепление. Кольчуга, предназначенная для другой защиты, тоже не смогла уберечь, только смягчила ранение. Жить буду, подумал рыцарь, хотя не то чтобы он был убежден в этом, больше себя подбадривал.

Утопленник над ним визжал, изо рта у него лилась дурно пахнущая пена, но почему-то не добивал. Рыцарь успел разглядеть опутывающие шею и плечи утопленника длинные темные стебли.

— Жу его! — голос цыгана раздался невнятно, как из под земли. Рыцарь помотал головой, каждое движение отдавалось болью, из рваной раны на боку сочилась кровь. Надо встать, слышишь, надо встать. Стиснув зубы, он уперся в землю, только сейчас смог заглянуть за спину утопленника и поперхнулся воздухом от удивления.

Сдерживающие утопленника спасительные стебли натянутыми канатами росли из рук цыгана, словно являлись их продолжением. Чертяга утопленник был здоровым, сильным, у цыгана от напряжения вздулись мышцы на руках, лицо блестело от пота.

— Добивай, я держу его! Скорее! — донеслось наконец до рыцаря.

Утопленник вновь захрипел, вскидываясь, рыцарь замахнулся и рубанул поперек лба, вкладывая последние силы в этот удар. С чавканьем меч вошел до середины головы, утопленник обмяк и повалился на бок. Из раскроенного черепа хлынула на землю почерневшая вода.

Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. С неба валил снег. Он падал беспокойными пышными хлопьями, густым слоем укрывал еловые лапы и непослушные вихры дубов, собирался уютной периной в развилке сосновых ветвей. Откуда-то выплыло лицо цыгана, почти такое же белое. Кажется, он что-то говорил, но рыцарь не слышал. Снег залеплял ему уши, тяжелым грузом давил на грудь. Цыган тоже исчез в белоснежных хлопьях, все исчезло, и стало совсем тихо.

Глава 4

Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. На имя и оклики не отзывался. Цыган подошел поближе, сел на корточки, пощупал пульс. Сердце билось, но теперь он увидел, что глаза рыцаря посерели, стали совсем пустыми, как у мелководных рыб. Неужели перестарался?

Цыган собрал тот не примятый мох, который еще остался после сражения, покатал его в ладонях, уплотняя, приложил к ране¹². Скатал еще один шарик, другой, положил себе в карман. Когда первый напитается кровью и набухнет, будет чем его заменить.

Поблескивали на ветках капли, мягко шелестел моросящий дождь, почти не ощутимый, незаметно утяжелял влагой одежду, завивал волнистые пряди волос. Туман перекатывался за деревьями. Другой бы на его месте помирал от страха — не ходит ли кто в белесой дымке? Но цыган был не из пугливых, и в этом зачарованном лесу он чувствовал себя спокойнее, чем в толпе шумных людей.

Ломая ветки, цыган выволок рыцаря на опушку, где они переждали ночь. Конь беспокойно фырчал, раздувал ноздри. Стоило цыгану приблизиться, как тот сразу прижимал назад уши и недружелюбно скалился. Что ж, придется договариваться с ним иначе.

Животную магию цыган не любил. С одушевленными ему всегда было сложнее, чем с неживой материей. Юноша сложил ладони у лица наподобие клюва, тихо подул в отверстие сквозь сжатые губы. Воздух вылетал равномерной струей, вибрировал, гудел. Конь уши приподнял, направил вперед на источник звука, даже голову наклонил пониже, присматриваясь. Хорошо, теперь он его слушает, можно продолжать.

Цыган разомкнул губы, и гул рассыпался щелчками языком, ритмичным стуком зубов. Юноша повторил рисунок дважды: щелк, щелк, т-т-т, т-т. Конь развеселился, пофырчал, зашевелил губами, согласился подставить спину. Переговоры прошли успешно.

В своих доспехах и намокшей под дождем одежде рыцарь был тяжелый¹³, не поднимешь. Пришлось возиться с ремешками, отстегивать каждую пластину и закреплять вместе с припасами. Привыкший к опасностям, осторожный рыцарь не снимал на ночь с коня седло, только ослабил ремень на подпруге, чтобы не сдавливал коню нутро. Цыган подтянул ремень, зашипел, втаскивая полегчавшее тело на мокрое от дождя седло, ловко вскочил на круп и свистнул. Конь сорвался с места, помчался уверенно сквозь чащу. Деревья расступались перед ними, коряги и пни истончались.

Лишь единожды пришлось коню перейти на шаг, чтобы обойти преграду. Остатки крепостной стены¹⁴, выложенные потемневшим серым камнем, поросшие мхом и сиреневыми колокольчиками, угрюмо возвышались над кустарником.

Рыцарь глухо застонал, приходя в сознание от резкой смены аллюра, цыган приподнял его голову. Выглядел рыцарь неважно, хоть мох и останавливал кровопотерю.

— Как ты это сделал? Ты же маг огня, — с трудом разлепив пересохшие губы, спросил рыцарь.

— Каждого колдуна учат всей магии, что есть на этом свете. К чему лежит твоя душа, ты выбираешь сам. Это и будет твоим призванием. Кому-то лучше даются целебные заклинания, кто-то с ветрами шепчется. Используя силу, данную от рождения, ты будто по течению плывешь. Применять другую магию можно, но тяжелее, гораздо тяжелее для того, кому она чужда.

— Тогда оживишь меня, если помру, — даже сейчас рыцарь был способен на насмешку.

— Во-первых, не смогу. Черная магия подвластна лишь тем, кто с ней родился. Других она калечит. У некромантов душа навеки чернеет, нельзя сойти с этого пути, раз ступив, — цыган покосился на остов крепости. — Во-вторых, не умрешь.

Рыцарь снова провалился в небытие, а потому не увидел, как цыган приложил руку к основанию шеи, накрыв ладонью руны, прошептал что-то почтительное, обращаясь к руинам, и лишь после поднял лошадь в галоп. Конь был явно рад убраться из этого жуткого места — припустил так, что цыгану пришлось нагнуться к холке, чтобы листья и ветки не били по лицу.

Лес кончился. Конь перемахнул через набирающий силу ручеек, вынес их на открытую местность, поросшую сухими степными травами, и вскоре они уже мчались по широкой дороге к городским воротам. Славный город Солефтиа был центром торговли. Близкое нахождение к Рониравону обеспечивало благосклонность Церкви. Широкая река, берущая истоки из Келлерийских заснеженных гор и разделяющая город на две части, соединяла Солефтиа с другими городами Севера. Казалось бы, разве не вдоволь уже этих преимуществ? У Солефтиа, одного из трех городов Севера, был собственный порт и выход к морю. Да, соседство с западными чумными землями могло бы подпортить впечатление, но хитрый, вечно улыбающийся и шутливый толстячок Солефтиа любил говорить, что такие соседи хороши своим спокойствием и стабильностью. Он умел угодить всем, с каждым найти общий язык и выторговать для себя лучшие условия.

Цыган прихватил покороче поводья, перевел лошадь в шаг. В Солефтиа следовало въезжать неторопливо, не привлекая лишнего внимания. Местные горожане были бы рады любому новому представлению, избалованные богатством, кое даровала непрерывная торговля, диковинными предметами, яствами и животными, привезенными купцами, частыми празднествами, которые Солефтиа устраивал со своей широкой руки. Цыган бывал однажды в такой день в этом городе. Улицы, и без того пестрые, украшенные флажками и фонариками, в день праздника была усыпаны цветами и заполнены шутами, менестрелями, звездочетами, танцовщицами и прочими увеселителями толпы. Цыганский табор часто заходил сюда со своими представлениями. Юноша помнил, что, передохнув после целого дня плясок и разговоров, можно было схватить яблоко или кусок пирога, залезть на крышу свежевыбеленного дома и долго-долго глядеть на то, как рассыпаются над городом фейерверки, как отражаются искры в воде залива.

Оставив коня на привязи, цыган натянул плотнее плащ, чтобы скрыть светящиеся оковы, и толкнул дубовую дверь под раскачивающейся на ветру деревянной вывеской постоялого двора¹⁵.

Внутри было немноголюдно. Солнце, скрытое за густыми тучами, было в зените, а значит, люди соберутся здесь только к вечеру, чтобы обсудить итоги дня, поужинать и посплетничать. Хозяина цыган заприметил сразу — по связке ключей на поясе и деловитым указаниям, которые тот раздавал прислуге.

— Этот церковник ранен, ему нужен отдых, — окликнул его цыган, указывая на заметного в окне коня с тяжелой ношей на спине.

— Да-да, конечно, — засуетился хозяин. — Я позову лекаря.

— Не нужно, — быстро сказал цыган и неприязненно повторил: — Он поправится сам, ему нужен отдых.

Всех, кто пытался излечивать любыми методами, кроме волшебных, цыган недолюбливал и обходил стороной. Знакомый маг часто говорил ему, что люди быстро научились разделять человеческую плоть на кусочки, но чтобы они смогли грамотно собрать ее обратно не покалечив, должно пройти не одно столетие.

Парочка слуг, приглашенные заботливым (и осторожным — кто захочет, чтобы церковник пожаловался на тебя Ордену) хозяином, помогли отнести раненого в выделенную им лучшую комнату на жилой половине — хозяйскую¹⁶, хотели положить на кровать, но цыган остановил их, указав на стол.

Рыцарь дышал тяжело, сквозь невидимую преграду, которая сжимала его легкие.

— Освободи меня, — повторил цыган свою просьбу после того, как за простолюдинами закрылась дверь. — Я не могу тебе помочь иначе. Ты умрешь.

— Я бы понял твое беспокойство за свою жизнь, но какое тебе дело до меня? — усилие, с коим рыцарь произнес эти слова, дорого ему обошлось. Он закашлялся, на губах проступили капли крови.

Цыган промакнул уже давно не белоснежной салфеткой его губы и тихо произнес:

— Ты мне нужен. Позволь помочь тебе.

Рыцарь вздохнул хрипло, закрыл глаза. Цыган уж подумал, что тот снова теряет сознание, но рыцарь вдохнул еще раз, другой, наполнив легкие воздухом, и на выдохе пробормотал невнятную скороговорку. Тихо зазвенели рунические оковы, растворяясь светящейся пыльцой.

Цыган оглядел свои руки, поддел ногтем большого пальца подушечку указательного как будто чиркнул огнивом¹⁷. На кончике пальца разгорелся огонек. Колдун улыбнулся, пламя стало ярче. Он развернулся, направил руку к очагу, тот вспыхнул с хлопком. Комната быстро согревалась.

Вернувшись к рыцарю, маг поспешно стащил с него тунику и рубаху, бросил на пол. Тенью метнулся куда-то в сторону, вернулся с пропитанной водой салфеткой, обтер запекшуюся кровь и приложил ладони к лихорадочно горячей коже: одной зажал рану, другую прижал к груди ровно над сердцем.

— Ничего не бойся, расслабься и потерпи немного, — сосредоточенно сказал он. Между пальцев засветилось теплое, красноватое. Рыцарь зарычал, рану обожгло, словно вливали туда раскаленный металл.

— Потерпи. Расслабься.

Он зажмурился, потянулся мысленно за голосом, и обжигать вдруг перестало, осталось только тепло, согревающее сердце, заполняющее его тело.

Цыган знал, что сейчас на смену тупой выкручивающей боли придет приятная нега и расслабление.

— Теперь тебе нужно отдохнуть, — он выпрямился и подошел к сундуку¹⁸, на котором стояли кувшины. — Воду или вино?

— Вино, — почти не размыкая губ, просвистел рыцарь.

Цыган поднес к его рту кубок, наполненный темно-красной жидкостью, источающей запах фруктов, дождался, пока чужая рука перехватит чашу, и сел напротив.

Воцарилось молчание. Цыган задумчиво смотрел в камин, на танцующие языки пламени, изредка делал глоток из своего кубка, перекатывая во рту сладковато-терпкое. Пока все складывалось даже лучше, чем он мог предположить, но загадывать, обольщать себя призрачной надеждой не хотелось. Цыган не любил это ощущение, чувствуя себя в такие минуты собакой, пускающей слюни на кость в руках хозяина. Он сам себе хозяин и сам вершит свою судьбу.

Из глубоких раздумий колдуна вывел жалобный треск. Огонь догорал, цеплялся из последних сил за тлеющие угольки, которые остались от деревянных поленьев. Должно быть, много пролетело времени. Цыган наклонился, положил еще пару поленьев и держал над ними раскрытую ладонь до тех пор, пока пламя не захватило ее до запястья. Ласковым движением он погладил огонь - верный друг будет согревать его и рыцаря до самого утра.