Скрылись за горизонтом последние лучи вечернего света. Черные верхушки деревьев прорезали темно-синее небо, покрытое тысячами ярких светлячков. Рыцарь был достаточно образован, чтобы знать о звездах, но каждый раз дивился тому, сколько их на небе, больше, чем пылинок под ногами. Церковник придвинул припасы поближе к согревающему костру. Цыган стоял поодаль и молча наблюдал за ним, скрестив на груди руки.
— На, поешь, — рыцарь надрезал стянутую тугими веревками колбасу из косули и протянул ему вместе с ломтем хлеба10.
Цыган усмехнулся и покачал головой:
— Зачем мне есть, если меня казнят?
— Чтобы дожить до суда, — рыцарь пожал плечами, положил еду на камень рядом с собой. — Глупо морить себя голодом. Только выставишь меня посмешищем, представ перед Орденом изможденным и чахлым, не велик подвиг.
Поморщившись, цыган подошел и сел рядом на корточки, потянувшись к еде. Колбаса была темно-красная с белыми прожилками, прокопченная на костре, сухая и солоноватая. Когда с едой было покончено, цыган облизнулся, посмотрел на потрескивающее пламя, потом покосился на рыцаря, занятого ужином.
— Можно еще?
— Можно, — усмехнулся рыцарь и кивком указал на нарезанные куски хлеба, колбасы и светло-желтого сыра. — Вас, видно, не только осторожничать не учат, но и наперед думать тоже. Допустим, я бы тебя не поймал, но на что ты собирался жить в этих неприветливых землях? Это тебе не простые крестьяне, которым покажи парочку фокусов, и вот они уже поят тебя молоком и медом.
Цыган ухмыльнулся, разгрызая сухую колбасу:
— Я умею доставать деньги и еду иначе.
— Воровством промышляешь, значит? — насмешливо уточнил рыцарь.
— Могу и так, — спокойно ответил цыган. — Но обычно мне достаточно взять в руки кусок металла и поместить его в огонь. Благодаря жару пламени металл становится мягким и послушным, я могу сделать из него любые монеты.
— Хитро, — восхитился рыцарь, добавляя веток в костер. — Странно, что Настоятель не догадался нанимать вас вместо кузнецов.
— Настоятель скорее даст руку себе отрезать, чем станет платить колдунам за работу, — цыган покачал головой. — Да и невыгодно это, муторно. Магия огня — непослушная, беспокойная. Куда проще магам воды — вытащили со дна монетки с затонувшего корабля или из карманов матросов. Или магам земли. Хех, знал бы ты, как их разбойники ненавидят, никакое добро награбленное не будет в безопасности, если его закопать. Магам животных и того легче — отправишь сороку в деревню, она тебе и хлеба стащит, и кошелек украдет. Но, говорят, самые богатые маги — некроманты. Они с любого покойника богатство стрясут, хоть с торговца, хоть с чиновника. Что, рыцарь, не рассказывают о таком в Церкви? — спросил, посмеиваясь, цыган.
— Нет, не рассказывают, — медленно произнес рыцарь. Все то время, что цыган говорил, он внимательно слушал, склонив голову к плечу. — Некоторых магов мы ловили за воровством, но иногда диву давались, откуда у них столько денег. У одного мы нашли монеты чудные, не местные.
— Заморские, — со знанием дела сказал цыган, шарясь по карманам штанов. Найдя, что искал, он выудил темно-зеленый мешочек, достал оттуда квадратную золотую монетку с непонятными символами. — Вроде такой?
Рыцарь взял монету в руки, поднял к свету костра:
— Да, точно такие. Говоришь, из-за моря?
— Ага. С теми странами раньше богатая торговля шла, а как Церковь взяла власть в свои руки — забоялись, не торгуют больше, — цыган забрал из руки рыцаря монетку и бросил в зазвеневший мешочек.
Рыцарь рассмеялся:
— Зачем тебе деньги? Сам же говорил, что скоро помирать.
— Чтобы дожить до суда, — передразнил его цыган, сверкая своими хитрющими глазами.
— Вот сукин же ты сын, — хмыкнув, рыцарь покачал головой.
— Ну, не ругайся, на, возьми, — цыган еще порылся в карманах и протянул ему что-то плоское и светлое. Рыцарь недоверчиво посмотрел, но отравой не пахло, кажется, это было что-то съедобное.
— Что это? — спросил он, разглядывая рыжеватый плотный кругляшок.
— Это персик, — сказал цыган. — Вяленый. Их кладут на солнце и так высушивают.
Персики, рыцарь, конечно, видел. Фруктовые деревья часто выращивали богачи, да и некоторым братьям Ордена они нравились, но их ели свежими, сырыми. Он осторожно надкусил сушеный фрукт и удивился: внутри он был мягким и сочным.
— Нравится? — цыган усмехнулся. — Там, откуда я родом, много таких.
Он переменил позу, чтобы вытянуть к костру ноги. Свет костра теперь освещал его смуглое лицо, и рыцарь заметил, что цыган снова болезненно морщится.
— Ну-ка, сними плащ, — приказал он.
Цыган даже не стал спорить, расстегнул ремешки и стащил верхнюю одежду с плеч. Судя по выражению его лица, даже это движение причиняло боль. Под плащом обнаружилась черная льняная ткань, повязанная накрест вокруг торса. Рыцарь подсел ближе, уверенными движениями прощупал грудь, живот и бока. Стоило его рукам коснуться того места, где под кожей перекатывались ребра, маг зашипел и начал вырываться.
— Так я и думал, натер, неженка, — усмехнулся рыцарь. — Погоди, сиди тут.
Он встал и ушел в темноту, в ту сторону, где жевал траву конь. Цыган снова поморщился, одернул складки на жилетке, помял в руках плащ, но надевать не стал. Сзади послышались шаги. Рыцарь вернулся и протянул цыгану небольшую склянку.
— Это снимет боль, — он сел на прежнее место, держа в руках кожаную флягу с родниковой водой. — Устраивайся и ложись спать, на рассвете двинемся дальше.
— Ты сказал, что не веришь Церкви, хоть и служишь ей. Почему? — нанеся мазь на синяки, цыган отпустил край одежды и наклонился, передавая склянку.
— Чем дольше сидишь в болоте, тем лучше его узнаешь и запоминаешь. Но это все равно болото, вонючее и гиблое, — рыцарь повел плечом, бередить старые раны было неприятно. — Много лет назад у меня была семья. Церковникам нельзя хранить душевную близость, поэтому чаще всего Орден принимает сирот. Но у меня были мать и младшая сестра. Я отдавал им больше половины своего жалования. А потом началась война.
Рыцарь помолчал, проглотил подступающую горечь. Колдун не встревал, не торопил рассказ.
— Им пришлось переезжать. Дважды. Я предлагал укрыться в Рониравоне, но Церковь их не приняла, — он бросил склянку в мешок и резким движением затянул узел. — Они умерли. Обе. Не от оружия или голода, а от болезни, вызванной войной, которую начала Церковь.
— Мне жаль, — раздалось за спиной, рыцарь даже вздрогнул. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что на секунду речь цыгана напомнила ему голос матери, тихий и сострадательный.
— Возможно, ты тоже найдешь в себе смелость рассказать мне больше о своих замыслах. Что побудило тебя обратиться к магии? — рыцарь поднял глаза на собеседника и не без удовольствия отметил, как задумчивость красит это точеное смуглое лицо.
Цыган долго обдумывал, всматриваясь в костер, прежде чем ответить:
— Магия — это лишь инструмент, как твой меч, способный служить как свету, так и тьме. Ты так легко доверяешь своему мечу, но можешь ли ты быть уверен, что твоя рука правосудна? Многие готовы вынести торопливый вердикт колдунам и ведьмам, но не могут набраться смелости и заглянуть в тайны своей души. Как я говорил тебе, этому мы и учим. Магия помогла мне лучше понять себя и свое место в мире. Это знание я несу и другим.
— Слова твои разумны, но, увы, не могут оставить след в каменных стенах правосудия. Ты виновен в запретных чарах. Твоя судьба зависит от суда Ордена, и твою участь определит Книга Закона.
— Пускай, — с искренним равнодушием ответил цыган. — Я не сожалею о делах своих. Я все сделал правильно.
— Ты не боишься смерти? — вскинул брови рыцарь. Маги огня часто были вспыльчивы и безрассудны, но немногие готовы были расстаться с жизнью за свои убеждения.
— Нет, — цыган улыбнулся, и хотя улыбка его была открытой и радушной, рыцарю от нее сделалось жутко. — Смерть равноценна жизни. Только жизнь суетна и взбалмошна, а смерть — это тишина и спокойствие. Не страшно перестать существовать, уступив свое место другим.
— Такие речи я слышал лишь однажды, когда Халфрид поймал некроманта, — в голосе рыцаря зародилось сомнение.
Цыган не выказал смятения, лишь понимающе кивнул:
— Моя мать была черным магом. От нее передалось мне знание и принятие.
— И руны? — рыцарь кивнул на три предмета, висящих на шее колдуна. — Я заметил их еще в нашу первую встречу. Ты носишь их не снимая?
— Да. Это память о ней. Хоть я и не обладаю ее силой, я храню у сердца то, что мне от нее осталось, — цыган коснулся одной из рун, сжал ее в ладони. — Знаешь, я верю, однажды ты обнаружишь, что магия может быть исцеляющим огнем, а не только порчей.
— Для всех? — не без иронии спросил рыцарь. Он наклонился вперед, протянул правую руку к костру. Ладонь обдало теплом, но рыцарь опускал руку все ниже, пока жар не стал обжигающим, заставляя отдернуть.
— Ложись спать, — усмехнулся цыган и отодвинулся, подсев ближе к костру.
— Конечно, а ты удавишь меня и сбежишь, — насмешливо заметил рыцарь.
— Куда? С твоими рунами на шее и руках, без магии и защиты я не протяну и часа в этих лесах. А если убью тебя, вовек мне их не снять, — цыган пожал плечами. Рыцарь снова отметил, как он был удивительно спокоен. — Здесь, внутри твоего священного поля я в безопасности. И ты тоже. Спи.
Легко сказать, да вот только снилось рыцарю всякое тревожное, беспокойное. Виделось ему, будто раздвинулись деревья и появилась узкая тропа. Вдоль нее стояли невысокие факелы, освещая путь, и чем дальше шел по ней рыцарь, тем больше загоралось путеводных факелов. Куда вела та тропа — неведомо, но рыцарь нутром чуял, что нужно идти, нужно верить этим огонькам, лишь они выведут его из тьмы леса.
Из глубокого сна рыцаря пробудил треск догоревшего полена: щепки провалились вниз, подняв в воздух серебристую золу. Солнце только встало, не дотянулось еще до верхушек деревьев и игриво проглядывало сквозь пышную листву. Искрились в лучах поблескивающие росой травинки, таял на глазах рассветный туман. В лесу было тихо. Подозрительно тихо. Рыцарь резко сел, огляделся по сторонам. Мерцающее защитное поле было на месте, а вот от колдуна остался лишь примятый плащ.
Выругавшись, рыцарь вскочил, но конь был здесь, внимательно навострил уши и смотрел на хозяина. Если цыган не украл его лошадь, то и не имел намерений сбежать. И хорошо, связывать цыгана ему не хотелось.
— Стой тут, за главного будешь, — рыцарь потрепал коня меж ушей, вытащил меч из ножен и шагнул за защитное поле. Куда же он мог пойти? Леса эти были нехорошие, густые, с непроходимыми дебрями, тянулись до самых Келлерийских высот.
Поговаривали, что в этих лесах стояло однажды богатое родовое поместье. Стояло, да сгорело вдруг в один день. Господа, жившие тут, были радушными и щедрыми хозяевами, потому никто не мог в толк взять, какая гниль совершила такое преступление. Давно это было, и найти следы пепелища было трудно. Но злые чары, погубившие тот дом, до сих пор окутывают эти чащи.
Орден не любил этот лес еще со времен первого Настоятеля: и вырубить пытался, и сжечь, да все без толку. Деревья не поддавались ни огню, ни мечу, угрюмо стояли стеной, защищая своих обитателей. Братья-церковники обходили этот лес стороной, редкие смельчаки, преследуя чародеев, заходили в этот лес группами и часто возвращались ни с чем.
Рыцарь не знал страха перед лесом, открылось ему с годами то, что не писано в Законе: не вмешивайся в колдовские дела, не вреди, ступай дорогой своей и не навредят тебе. Но стоит прихватить с собой в путь дурачка, который не знает этого, лезет, куда ни попадя, и все пропало.
Рыцарь помотал головой, отгоняя неуместные мысли, и внимательно осмотрел траву вокруг их пристанища.
Каждого колдуна узнают по приметам. Скрывай — а все равно видно будет. Рыцарь обогнул большой ствол дерева, приглядываясь к разноцветному, покрытому ягодами и малахитовой травой покрову. Зоркий глаз различил примятый и слегка обгоревший мох — следы огненного мага. По этим следам рыцарь пересек тропу и углубился в чащу.
Влажный от полуночной росы и утренней мороси лес окутывал одурманивающим ароматом, пышный, как юбки куртизанки, туман приятной прохладой целовал щеки. С левой стороны звенел, перекатываясь на гладких камушках, полноводный ручей. Рыцарь подивился тому, каким обманчиво спокойным мог выглядеть этот лес, будто и не грозила опасность на каждому шагу. Набери воды в резвом ручье, усаживайся под раскидистым деревом и вдыхай, слушай, сливайся с лесом. Так и пропадали многие путники. Рыцарь знал о таких глупцах, поддавшихся чарам леса. Стук их сердец замедлялся вровень с журчанием воды, дыхание соединялось с шелестом деревьев, и они сами становились частью леса. Их уже нельзя было отличить от темно-зеленых кустов, покрытых сочными ягодами (конечно, ядовитыми), мощных корней деревьев и мшистых кочек.
Тихо плеснула вода. Рыцарь вышел к берегу болотистого озера, поросшего камышом и водорослями. Туман, похожий на спящее большое животное, клубился над серединой озера, рассеиваясь к берегам. Цыган сидел на корточках у кромки воды и даже голову не поднял на звук шагов.
— Что, рыцарь, испугался остаться в лесу один? — раздался насмешливый голос юноши.
— Очень смешно, колдун, — скривился рыцарь, огляделся по сторонам, держа руку на рукояти меча. — Я бы и тебе не советовал отходить от меня далеко.
— Да брось, я просто ловил кроликов нам на завтрак. Что может случится? — цыган широко улыбнулся, распрямляясь во весь рост, и поднял перед собой связку мертвых животных. С ушей одного зверька капнули в воду багровые капли. Сердце застучало так быстро, что кровь прилила к лицу, рыцарь раскрыл было рот, но предупредить не успел. За спиной юноши вода беззвучно забурлила, поднимая из своих недр почуявшего вкус крови монстра.
— Уходи оттуда, сейчас же! — закричал рыцарь, обнажая меч. Цыган обернулся, пробормотал что-то сквозь зубы и отпрыгнул в камыши как раз вовремя — когтистая лапа пронеслась аккурат в том месте, где секундой ранее находилась его голова.