Ворота затрещали под натиском, на мостовую уже начали падать щепки. Эх, сюда бы еще хоть парочку наших, подумал рыцарь. Защита одного церковника⁸ была несоразмерно мала количеству атаковавших.

— Отступайте в город, скорее! — крикнул он горстке вооруженных жителей, с ужасом застывших и, видно, уже готовящихся к смерти. — Караульте их в подворотнях, заливайте святой водой с балконов. Ну!

Горожане сбросили с себя оцепенение, ринулись в город — и вовремя. С оглушающим грохотом полетели куски металлического каркаса и дерева. Каменные чудища лезли в город как пчелы на мед, ведомые чьей-то злой волей. Меч летал в руках рыцаря, рассекая противников из камня и плоти, но и ему пришлось отступить. Противно скрежетащий каменный великан сделал выпад, едва не сбив рыцаря с ног. Кабы не броня Ордена, валяться ему тут с пробитой грудиной. Рыцарь мысленно поблагодарил брата Иоанна, который не жалел средств на прочные доспехи и острые мечи для церковников. Пришлось отступить под крыши домов, в узкие, круто поднимающиеся вверх улочки. Противник был крепкий, ни первый, ни второй удар не брал его. Подпрыгнув, рыцарь зацепился рукой за карниз, обрушил сверху свой меч на каменную глыбу. С шипением повалились на мостовую обломки скалы. Один есть, да вот только что делать с остальными?

Небо прорезал яркий столп пламени. Затем другой, третий. Огонь обрушивался на чудовищ разъяренным зверем, оставляя за собой лишь груды раскаленных камней. От такого врага спасения не было.

Рыцарь крутил головой в поисках источника магии. Огонь появлялся сверху, значит, маг должен быть где-то на крыше или возвышении…

Небо снова вспыхнуло оранжево-красным, и рыцарь не поверил своим глазам.

— Вот же гаденыш! — воскликнул мужчина, вперившись взором в своего старого знакомого — цыгана.

Юноша стоял на крыше торгового дома, ловко балансируя на покатой черепице. Тонкие пальцы его на вытянутых вперед руках словно плясали, направляя огонь по своему велению. Из ступора рыцаря вывела стрела, стукнувшаяся о черепицу под ногами цыгана. Вторая едва не угодила ему в плечо, но колдун увернулся и с чувством выругался.

— Черт возьми, парни, вам заняться больше нечем?! Вы еще успеете разделаться со мной на рассвете, если доживете до него, так что начните уже целиться в тех, кто не собирается спасать ваши шкуры! — заорал он на стражников, пускавших в него стрелы.

Рыцарь уже был возле них.

— Он прав, защищайте город. С колдуном я разберусь.

Сверху послышался язвительный смех.

Убедившись, что стражники уже далеко, рыцарь задрал голову и прорычал, смакуя каждое слово:

— Даже представить себе не можешь, мелкая ты тварь, что я с тобой сделаю, когда доберусь…

— Пригнись! — закричал цыган.

Рыцарь, не задумываясь, бросился на землю. Над его головой пролетело пламя, остатки каменного чудища с грохотом свалились на булыжники. Подняв голову, рыцарь чертыхнулся. На крыше уже никого не было.

Город пришлось зачищать до самого рассвета. Каменные исполины с шипением разваливались под ударами светящегося в темноте клинка или от опрокинутых из окон уцелевших зданий кувшинов со святой водой.

То и дело на глаза попадались еще теплые груды обожженного камня, но колдуна рыцарь больше не видел.

Последнее творение некроманта пало под натиском воодушевленных стражников уже под апельсиновыми лучами солнца. Только сейчас, когда сражение кончилось, рыцарь заметил, как опустели улицы, как тихо и безжизненно стало вокруг. Долго же придется отстраивать город, прежде чем он снова наполнится запахом свежего хлеба, стуком молота о наковальню, жизнью.

Вернувшись к развалинам дворца, рыцарь заметил, что у наблюдательного пункта было многолюдно. Горожане перешептывались, тянули шеи, силясь увидеть то, что происходило у самой палатки. Протиснувшись сквозь толпу, рыцарь увидел, что на пригорке установили высокий шест, используемый обыкновенно для поднятия флага. Вокруг шест был обложен ветками, соломой и тряпками. Вблизи копошились люди, перевязывая и поправляя подстилку. Цыган, привязанный к шесту, который был лишь чуть тоньше него самого, щурился на солнце с безмятежной улыбкой.

— Дурачье же, силы небесные, — рыцарь тяжело вздохнул и крикнул. — Эй, остановитесь! По чьему указанию казните вы этого мага?

Умдо, державший в руке факел, обернулся на голос, хотел было ответить, но едва он успел раскрыть рот, полог палатки распахнулся.

— По моему приказу, сэр рыцарь, — сказал Тодж. — Он должен понести наказание. Мои люди пострадали из-за него.

— При всем уважении, наместник, пытаться сжечь мага огня — все равно, что топить рыбу в реке, — хмыкнул рыцарь.

— Эх, испортил мне все веселье, — со скучающим видом промолвил цыган и плюнул на огромный факел в руках Умдо.

В ту же секунду факел погас. От неожиданности Умдо даже выронил его из рук и неверящим взглядом уставился на пленника. Тодж отшатнулся. В толпе заахали.

— Давно вы не держали в руках Книгу Закона, Тодж, — усмехнулся рыцарь. — И все же я не припомню, чтобы этот колдун вам вредил.

— Он заколдовал наш город, напустил на него этих каменных чудовищ! Столько людей погибло из-за него!

— Это был не я, — цыган закатил глаза. — Я не создавал этих тварей. Но знаю, кто наслал на город порчу. Так криво собрать этих уродцев — это еще постараться нужно. Кажется, отличительная черта местного населения — смотреть и не видеть. Мага огня приняли за некроманта, а девчонку — за мужчину. Тодж вовсе не сын Сарода, а его дочь.

— Как ты смеешь оскорблять наместника! — вскричал Умдо, замахиваясь рукой в тяжелой перчатке. Тодж зажмурился, на щеках проявились красные пятна.

— Стой! — властный окрик остановил инженера.

— Колдун прав, — продолжил рыцарь. — Ты умна и хитра, Тодж, и смогла обмануть горожан, но каждый церковник узнает женщину по отсутствию страха и преклонения, ведь вас не учат обращению к служителям Церкви. Скажи людям правду. Ты защитила их от опасности, проявила себя достойным правителем.

— Да, это правда, — обратилась дочь Сарода к людям. Поняв, что Церковь одобряет ее поступок, Тодж осмелела. — Когда мой отец погиб, жители города остались без защиты. Я остригла волосы и притворялась мужчиной, но не ради власти, а из стыда. Мой отец был человеком жадным и жестоким, злая молва ходила о его семье. Как смогла бы я предложить свою помощь тем, кто пострадал от руки моего отца и считал меня его избалованной копией?

В толпе послышались возгласы одобрения. Тодж повернулась к шесту и привязанному цыгану:

— Но если то были не твои чары, то чьи?

Тонкие губы на смуглом лице цыгана расплылись в ехидной улыбке:

— Ох и красивая женщина твоя мать, Шаза Фешхи. Красивая и ревнивая. Потому, когда твой отец нашел себе другую женушку, помоложе, да поладнее в постели, а твою мать изгнал из города, она решила отомстить ему и сравнять этот город с землей.

— Моя матушка сделала это с нами?! — воскликнула Тодж, хмуря острые брови. — Умдо, прошу, собери людей, тех, кто может еще сражаться. Мы должны найти ее и остановить, пока она не задумала новое.

— Это уже не ваша забота, — сказал рыцарь. — Я представляю Орден Инквизиторов в этих землях. Твоя мать понесет наказание за свое преступление. Орден найдет ее, где бы она ни скрывалась. Колдуна же я забираю в Рониравон, его будет судить Церковь.

Глава 3

Конь ступал по мягкой траве неторопливо и осторожно. Когда-то здесь проходила широкая тропа, по которой ползли телеги и повозки, нагруженные товаром. Теперь же все заросло мхом и травами. Прошло уже больше часа с тех пор, как закрылись за ними ворота Тоджа, а рыцарь не проронил ни слова. Молчал и цыган, лежавший ничком позади седла на крупе лошади со связанными руками. Вокруг рук и шеи светились сплетенные символы, как те, что на защитной печати, только теперь сковывающие огненное колдовство. По мощеной дороге путь их сопровождался лишь цокотом копыт и щебетанием редких пташек, но в густом лесу, все плотнее смыкавшемся вокруг путников, встречались покрытые паутиной листья и острые ветки. Изогнутые, крепко вросшие в землю, покрытые толстым слоем ядовито-зеленого мха деревья тянули свои бархатистые щупальца к самой тропе, а если задрать голову, можно было разглядеть, что из мха торчат голые белые верхушки словно обглоданные кости⁹.

— Ай, ай, ой, ай, черт, развяжи ты меня уже, все лицо эти проклятые ветки искололи, — проворчал цыган.

— Так ты давно уж освободился, — насмешливо бросил через плечо рыцарь. — Брось этот маскарад, на жалость давить бесполезно.

Сзади послышался шорох, цыган бесшумно спрыгнул на землю и пошел рядом с неприветливо косившимся на него конем.

— Не боишься, что сбегу?

— Нет. Ты солгал мне, — рыцарь поморщился как от зубной боли.

— Я просто не все тебе рассказал. А ты, ты тоже не так прост. Ты принадлежишь Ордену и можешь сражаться с магическими существами. Почему ты не сказал мне правду?

— Просто не все тебе рассказал, — усмехнулся рыцарь. — И все ж я вот чего не понимаю. Допустим, что Тодж — переодетая девка, я и сам увидел. Что чудовищ некромант сотворил — тоже. Но откуда ты узнал про первую жену Сарода?

— Догадался. Учились с ней в Чхаге.

В грудь цыгана уперлось острие меча.

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — спрыгнув с коня, рыцарь угрожающе надвигался на мага. Тот поднял вверх руки, но на лице был не испуг, а лишь удивление.

— Неужели ты не знаешь? Всякому колдовству обучают в башнях Чхага, что за пустынями Юга.

— Чхаг — забытое Властителем пристанище зла, самый мерзкий и черный край во владениях Церкви, — прошипел рыцарь.

Цыган стукнулся спиной о ствол дуба, к горлу прижался холодный клинок, поблескивавший белым светом.

— Это ложь, — усмехнулся он, будто не смущало его положение дел.

— Владения Церкви заканчиваются у цитадели Завета. Южные земли принадлежат вольным чародеям. Сколько лет там провел, ни разу не видел, чтобы хоть один служитель Церкви туда сунулся.

— Ужам и навозным жукам только и место, что в выгребной яме. Никому из Ордена нет дела до вашего безумия, покуда вы не распространяете его на наших подданных.

— Ты думаешь, люди рады служить Церкви? Неужто ты правда веришь, что своими делами ты и подобные тебе дарят людям успокоение и радость? Да таким колдунам, как я, люди молятся! В гробу они видели алчных священников и недотеп-церковников. Вы лезете в чужие судьбы, по своему разумению разлучаете семьи, губите жизни. И на все то воля Властителя! — саркастически рассмеялся цыган.

— Хватит! — внезапно рассвирепел рыцарь. — Я, по-твоему, слепой? Не вижу, как люди боятся при виде меня, как головы опускают и недобро шепчутся? Многие служат Церкви, но не все веруют. Из братства с охотой выполняют приказы лишь четверо церковников, и они славились своей жестокостью еще до Посвящения. И, поверь, даже наши их сторонятся.

— А ты умнее многих святош, которых я встречал, — в глазах цыгана читалось одобрение, но язвительности он не оставил. — Да только раз в стенах Церкви так неприветливо, что ж вы лезете туда как мотыльки на свет?

— А куда еще? Если семье нужны деньги, куда ты пойдешь? У нас не было выбора, как у вас. Если нет семейного дела, в торговцы путь закрыт. Правление города, как и все консульские посты в советах, передаются лишь по наследству. Только Церковь дает работу каждому и щедро за эту работу платит.

Колдун усмехнулся, отвел от себя меч мягким движением руки:

— Это иллюзия. Тебе нравится думать, что все уже было решено за тебя, что ты ни на что не мог повлиять, а на самом деле ты этот выбор сделал, ты предпочел плыть по течению, как и все остальные. Выбор есть всегда, рыцарь. Именно это мы говорим крестьянам, оруженосцам, строителям, писарям и врачевателям. За эти слова нас преследует Церковь. Да, рыцарь, не за магию, а за слова, за то, что мы показываем людям, что есть другой путь и есть выбор. Твой Настоятель проповедует спасение любой души и искупление за каждый совершенный грех, только, вот незадача, сама Церковь толкает людей на эти грехи, на ложь, предательства, убийства, воровство.

— Как замкнутый круг, — задумчиво промолвил рыцарь.

— Скорее, спираль, — юноша улыбнулся. — Мне нравится думать, что нарастающее напряжение и недовольство однажды выведет даже тех, кто годами склонялся под гнетом Церкви.

— Тебя могут казнить за такие слова, — рыцарь покачал головой, но уже не мог сдержать ответной улыбки.

— Да? Какое счастье, что рядом нет никого из церковников, иначе не сносить мне головы! — воскликнул цыган и рассмеялся. Звонкий смех переливался то высокими нотками, то хрипловатыми овертонами, отскакивал от листвы и травинок, заразительными солнечными зайчиками рассыпался в душе. Рыцарь даже ухмыльнулся, посмеиваясь над комичностью обстоятельств.

— Не знал, что ты умеешь улыбаться, — лукаво заметил юноша.

— У тебя обезоруживающий смех, — рыцарь вложил меч в ножны, похлопал коня по шее и двинулся вперед по тропе. — Невозможно удержаться.

— Да, мне такое часто говорят, — колдун хитро сощурился, ступая следом.

Шагов через тридцать рыцарь резко свернул с тропы в чащу. Цыган пролез сквозь кусты за ним и удивленно присвистнул. Взору открылась уютнейшая лужайка с притоптанной травой и выложенным камнями кострищем.

— Да ты тут частый гость!

— Это кратчайший путь до Рониравона. Мы почти дошли до юго-западной границы леса. Выйдя из него, мы попадем в город Солефтиа, а там и до ворот Ордена недалеко, - рыцарь снял с коня мешок с припасами и положил на землю.— Уже смеркается, заночуем тут.

— Ты бы мог освободить меня, я разведу костер, — миролюбиво предложил цыган.

— Ага, а потом спалишь меня и весь лес к чертям, — хмыкнул рыцарь. — Придумал бы что-нибудь поубедительнее.

— Ты такой недоверчивый, рыцарь, — цыган сморщил нос и театрально вздохнул. — Из лучших и самых искренних побуждений...

Рыцарь уже не слушал его, собирая подходящий хворост для костра. Ветки в лесу были подгнившими, слишком влажными, пришлось подсушить их светом и святым словом. Огонь разгорался медленно, нехотя, ворчливо перекатывался внутри пирамиды из хвороста, лишь изредка дотрагиваясь до сложенных квадратом поленьев, напоминающих простенький деревянный сруб. Рыцарь усмехнулся, подкинул в костер пару сосновых шишек. Огню шишки пришлись по вкусу: костер разгорелся ярче, пламя выровнялось, запахло хвоей и смолой.