Марк

СИЗО – это не тюрьма. Скорее, лифт, застрявший между этажами жизни. Первые дни были для меня адом тишины. Не внешней – здесь никогда не бывает тихо. Ад внутренней тишины, где грохотали только собственные мысли.

Один. Год. Шесть. Месяцев. Цифры бились внутри черепа, доводя до мигрени. Я пытался злиться, – на Игнатову, на Михалёва, на себя, в конце концов. Но злость выгорела быстро, оставив после себя пепел и холодное, кристально-ясное понимание.

Всё, чем я жил – бабки, тачки, клубы, эти бесконечные игры в крутого парня – было мишурой. Дешёвой мишурой, которой прикрывал ту самую дыру, что осталась от детдома. А здесь, в этой конуре, глупая мишура сгорела за считаные дни, остался голый каркас. Марк Суров. Без приставки «мажор», без брендов и поклонников. Просто парень, который сел за то, что не смог пройти мимо чужой беды.

И как ни странно, в этом было больше достоинства, чем во всех прошлых «подвигах». От скуки я начал читать, чтобы хоть немного занять голову, переключить фокус внимания. Сначала – что давали в библиотеке: потрёпанные детективы, старые журналы.

Потом через одного надзирателя, которому я помог «уговорить» буйного сокамерника без мордобоя, стали приносить другую литературу: историю, философию, даже какую-то юридическую хрень. Читал, впитывая, как губка. Мир, оказывается, был огромным и сложным. И я в нём был просто песчинкой. Утешительное, чёрт возьми, открытие.

А ещё я помогал другим, – не из благородства или из-за желания заработать авторитет, а из того же инстинкта, что заставлял защищать Аню. Здесь были свои Ани – затюканные жизнью, слабые, запутавшиеся. Кому-то нужно было письмо домой составить. Кому-то – объяснить, как не дать себя развести на бабки. Я объяснял, – грубо, без сантиментов, но честно.

Даже не думал, что меня станут уважать, тем более в таком окружении. Но это случилось, и не из-за папиных денег, а за то, кем я являлся здесь и сейчас. Но сколько бы ни старался занять голову и отвлечься, в моей душе всегда была Ирма. Мысль о ней была как боль от раны: сначала жгучей, невыносимой. Я ждал посещений возлюбленной, мучился оттого, что их не было. Потом, когда она пришла на первую встречу и я безжалостно сказал ей оставить меня, рана стала глухой, ноющей.

Я был рад, что Ирма больше не приходит. Каждый её визит был бы для меня пыткой. Видеть её красоту через грязное стекло, чувствовать её боль, которую я причиняю, и не иметь возможности прикоснуться, обнять, сказать, что всё будет хорошо… Это было бы хуже, чем сидеть здесь.

Но моя упрямая адвокатесса не сдалась. Через Диану мне пришла апелляционная жалоба. Я открыл её ночью, при тусклом свете лампы. И забыл обо всём. Это было гениально. Чёрт возьми, это было произведение искусства. Ирма не просто оспаривала приговор. Она разнесла в пух и прах всё обвинение. Нашла кучу процессуальных нарушений, подняла вопрос о психиатрическом освидетельствовании Михайлева, привела показания ещё двух девочек из того же кафе, где работала Аня, которые тоже жаловались на приставания «потерпевшего», но их заявления «потерялись».

Она выстроила линию защиты так, что мои действия выглядели не просто необходимой обороной, а единственно возможным поступком в ситуации, когда государство отказалось защищать граждан. Я читал и восхищался, гордился своей женщиной. В этих сухих, выверенных фразах была вся она – её ум, её воля, её стальной стержень. И её… любовь. Да, она была в каждом аргументе, в каждой отточенной фразе. Ирма вложила в жалобу всё.

И в этот момент я понял, что был неправ. Прося её уйти, отнимал у неё право бороться. А бороться – это было её сутью, её кислородом. Я пытался защитить её, лишив самого главного. Прошло несколько недель, и наступил день апелляции.

Утром конвоир пришёл раньше обычного и сказал: «Суров, собирайся. У тебя конференц-связь с судом. Будут твоё дело рассматривать!»

Меня отвели в небольшую комнату, с экраном и камерой. Техническая шняга для тех, кого физически не могут доставить. Я сел на стул, чувствуя, как разгоняется пульс, хотя был уверен, что не стану нервничать. На экране замерцало изображение, демонстрирующее строгий зал суда апелляционной инстанции.

Но я видел лишь её… Ирма, моя женщина, – в тёмно-синем костюме, с собранными в тугой узел волосами. Она выглядела уставшей, но решительной. Её глаза нашли меня на экране, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло что-то – тревога, надежда, та самая боль, что я видел тогда. Но адвокатесса тут же взяла себя в руки, её взгляд стал профессиональным, непроницаемым. Она кивнула мне, едва заметно. «Я здесь. Я сделаю всё».

Я хотел крикнуть, что вижу её, что горжусь, что люблю. Но сидел молча, сжав кулаки на коленях, стараясь не вывести мою защитницу из собранного состояния. Заседание началось, но я ничего не слышал и не понимал, пожирая взглядом фигуру Ирмы, стараясь запомнить каждую чёрточку её бледного лица.

И тут она начала говорить. Ровный, чёткий, без тени дрожи плыл над залом. Ирма не кричала, не давила на эмоции, а просто излагала факты. Но как излагала! Каждое её слово было как удар скальпеля – точным, безжалостным, разоблачающим.

Она ссылалась на статьи, на практику, на заключения экспертов, которые сама же инициировала, разбивала доводы обвинения в пух и прах, показывая всю шаткость их конструкции. Ирма говорила обо мне не как о «хулигане», а как о человеке, который, имея сложное прошлое, выбрал сторону добра, упомянула мою работу с подростками, письма от их родителей, которые удалось собрать.

Я смотрел на неё, и гордость распирала меня. Это была моя женщина, – самая сильная, самая умная, самая прекрасная. И она, чёрт возьми, сражалась за меня. В какой-то момент, когда Ирма ставила эффектную точку в очередном аргументе, наши взгляды снова встретились через экран.

И я не смог сдержаться: поднёс руку к губам и послал ей воздушный поцелуй – глупо, неуместно, по-детски. На лице моей адвокатессы на долю секунды дрогнула маска. Уголки губ задрожали, в глазах блеснула влага. Она отвела взгляд, сделала паузу, чтобы попить воды, но я видел – рука слегка дрожала. И в этот момент ясно понял, что всё, что наговорил ей на том свидании, было ложью. Я не хотел, чтобы она уходила. Мне нужно, чтобы эта женщина была моей, а я – её.