Ирма

Даже не помню, как добралась до квартиры Марка. Память причудливо нарезала окружающий мир кусками: ледяное лицо судьи, щелчок наручников на запястьях подзащитного, его последний взгляд. А потом – уже ключ в замке, скрип двери, запах.

Его запах…

Мне показалось, что я пропустила удар, но втянула воздух, словно дикий зверь, почувствовавший родной аромат. Свежий, с оттенком дорогого геля для душа, с нотками кожи и чего-то неуловимого, что было просто Марком. Квартира, которая за несколько недель стала нашим убежищем, теперь была пустой, дорогой коробкой, – слишком тихой, слишком чистой, слишком безжизненной.

Я сделала шаг, другой, едва ступаю, ноги подкашивались. Не в силах держаться, оперлась о косяк, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым и тяжёлым, как будто состоял из этой проклятой тишины и запаха моего мужчины. Казалось, во всём мире больше не осталось кислорода, пригодного для дыхания. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, как всегда. «Ты адвокат, Ирма. Соберись. Нужно думать, подавать апелляцию, действовать, а не поддаваться унынию!»

Но внутри меня словно что-то сломалось. Трещина, давно наметившаяся, пошла по всей конструкции, и разом рухнули все внутренние укрепления, которые возводила годами. Не стало «адвоката Ирмы Петровны». Осталась просто женщина, у которой только что на её глазах увели того, кого она… любила. Да, любила. Признаться в этом теперь, когда Марка уже не было рядом, было и горько, и страшно. Почему не сказала ему об этом раньше?

Истерика накатила как медленный, неотвратимый прилив. Сначала просто задрожали руки. Потом предательская дрожь пробежала по всему телу. Я обхватила себя за плечи, пытаясь удержать, сжать в кулак эту тряску, но было поздно. Слёзы потекли сами – тихие, обильные, беззвучные. Потом к ним добавились судорожные всхлипы, которые уже не могла заглушить.

Я рухнула на диван, в то место, где мы вчера ещё завтракали, и упрямый парень смеялся, уговаривая меня доесть яичницу, словно непослушную девочку. Теперь здесь была только я. И пустота.

«Один год шесть месяцев». Цифры вертелись в голове, кололи меня, как острые осколки. Полтора года. Пятьсот сорок семь дней. Это не смертный приговор, это хуже: медленное, ежедневное умирание – свободы Марка, его духа, нашей едва начавшейся привязанности.

Нет, я должна была что-то делать, действовать. Мой профессиональный мозг, заглушая рыдания, выдавал инструкцию: «Собрать Марку вещи на СИЗО. Тёплые, простые. Туалетные принадлежности. Деньги на счёт». Автоматизм, спасательный круг в этом море боли.

С трудом поднялась, пошатываясь, пошла в спальню и открыла шкаф с одеждой любимого. Ряды рубашек, свитеров, джинсов. Всё пахло им. Я потянулась, сняла с вешалки первую попавшуюся футболку – простую, чёрную, из мягкого хлопка, поднесла её к лицу, закрыла глаза и вдохнула.

И это добило меня окончательно.

Это был не просто запах стирального порошка. Это был запах кожи Марка, его тепла, того безопасного места у него на плече, где я засыпала. В аромате был отголосок смеха, шёпота в темноте, твёрдой уверенности мужских рук. Всё, что было настоящим, живым, нашим, теперь оставалось только здесь, в этой ткани.

Словно спасительную соломинку сжала футболку в кулаках, прижала к груди и разревелась по-настоящему: громко, некрасиво, с рыданиями, которые выворачивали наизнанку. Я плакала за Марка – за несправедливую жестокость приговора, за его загубленное будущее. Плакала за нас – за невысказанные слова, за непрожитые вместе дни, за все те «возможно», что теперь рушились. Плакала за себя – за ту глупую, трусливую часть меня, что боялась этого чувства, а теперь, потеряв его, поняла, что это и было единственным, имевшим значение.

Я не знала, что будет так больно, думала, что подготовлена к потерям. К потере брака, иллюзий, репутации. Но эта боль была другого порядка: она была острой, животной, как ампутация части самой себя. Как будто вместе с моим любимым из зала суда увезли и кусок моего сердца, оставив рваную, кровоточащую рану.

Когда слёзы немного иссякли, оставив после себя пустую, ноющую тяжесть, обессиленно села на пол у открытого шкафа. Футболка всё ещё была в моих руках. Я вытерла ею лицо – нервно, истерично, будто надеясь стереть следы слабости. Потом медленно, методично, как робот, начала собирать сумку, – тёплые носки, простые штаны, мыло, зубную пасту. Брать в руки каждый предмет было пыткой.

Собрав сумку, я осталась сидеть на полу, прислонившись к шкафу. Закат окрасил комнату в багровые тона. Квартира молчала. Во мне тоже была тишина… тишина опустошения.

Конечно, я знала, что завтра начну бороться: подам апелляцию, буду искать лазейки, связи, любые возможности вытащить возлюбленного. Буду адвокатом, тигрицей, стервой – кем угодно.

Но сейчас, в этой пустой квартире, пропитанной одновременно присутствием и отсутствием Марка, я была просто женщиной, которая поняла одну простую и ужасную вещь: полтора года – это вечность без того, кому отдала сердце. И теперь не знала, как буду дышать все эти пятьсот сорок семь дней, не чувствуя рядом его дыхания.