Пожалуй, впервые я испытывала такой трепет, входя в зал судебного заседания. Я всегда умела оставлять эмоции за дверьми, но не сейчас…

Сегодня должен был решиться исход дела Марка. На скамье подсудимых он сидел не в своей привычной майке или кожаной куртке, а в строгом, слегка мешковатом тёмном костюме. Он выглядел чужим в этой одежде, но его поза, его прямой взгляд, устремлённый на меня, был прежним – непоколебимым.

Я отводила глаза, чувствуя, как под тонкой блузкой, скрывающей следы вчерашней бури в его машине, бегут мурашки. Мы не говорили о том, что произошло, – не было времени. Слова «я люблю тебя» до сих звучали в моей голове, нарушая привычный ход мыслей.

– Суд приглашает свидетеля защиты, Анну Кривошеину, – объявил секретарь.

Все головы разом повернулись к двери. Я сжала пальцы под столом и постаралась дышать глубже. Мы вытащили Аню из её деревенского убежища у бабы Нюры только сегодня утром, привезли через чёрный ход, чтобы избежать лишних глаз.

Девушка вошла испуганно, – робкая, в простом синем платье, купленном нами. Её глаза метались по залу, пока не нашли меня. Я кивнула, стараясь передать ей хоть каплю уверенности. Затем Аня увидела Марка, и в её глазах вспыхнула нерешительная благодарность и наивная, почти детская влюблённость.

Судья Игнатова, вернувшаяся из отпуска, смотрела на девушку поверх очков. Её взгляд был непроницаемым, но я хорошо знала эту женщину. Сейчас она с трудом скрывала любопытство.

– Свидетель, вы подтверждаете, что готовы дать показания по существу дела?

Аня кивнула, едва слышно проговорив «да». Я встала, чтобы задавать вопросы, вела свидетельницу мягко, по намеченному плану, выстраивая картину того вечера: её путь с работы, приставания агрессивного мужчины, попытку насилия, внезапное появление Марка, его действия по защите. Аня говорила тихо, иногда сбиваясь, но её искренность не вызывала сомнений, она описывала свой ужас так живо, что в зале воцарилась гробовая тишина.

Но сейчас я смотрела лишь на «потерпевшего» – Сергея Михалёва. Он сидел на стороне обвинения, развалившись на стуле, с лицом, на котором застыла презрительная усмешка. Но по мере рассказа Ани эта усмешка таяла, сменяясь сначала недоумением, потом злобой. Его маленькие мутные глаза, впились в девушку с такой ненавистью, что у меня похолодело внутри.

Я заканчивала допрос, собираясь передать слово обвинению, когда Михалёв вдруг рыкнул, вскочив с места.

– Врёт сука! Всё врёт! Я её даже не трогал! Она сама ко мне лезла, а этот ублюдок… – мужик сделал рывок вперёд, через барьер, отделявший публику. Его намерения были ясны как день – добраться до Ани.

В зале поднялся гул, судья застучала молоточком. Но всё произошло слишком быстро. Аня вскрикнула, отпрянув. Я инстинктивно шагнула вперёд, хотя знала, что не успею ничего сделать. Но Марк был быстрее, – как пружина, сорвался со своего места. Охранники попытались его схватить, но он, мощным движением плеча, отшвырнул одного в сторону, второму наступил на ногу и оказался на пути Михалёва.

Марк не ударил урода. Он просто встал, широко расставив ноги, закрывая собой Аню и отчасти меня, и навис над тем, кто был на голову ниже. В его позе, в оскале, в расширенных зрачках читалась готовая сорваться с цепи ярость.

– Тронь её – и я сломаю тебе всё, что можно сломать, прямо здесь, – его голос, низкий и хриплый, прорезал гул, поднявшийся в зале.

Михалёв замер, несмотря на зашкаливающую злобу, он был не настолько безумный, чтобы не видеть в Марке реальную угрозу. Охранники, наконец, схватили разбушевавшегося «потерпевшего» с двух сторон и оттащили, он вырывался, продолжая орать матом.

В зале воцарился хаос. Судья Игнатова стучала молоточком так, что казалось, он вот-вот разлетится.

– Всем сесть! Немедленно! Охранники, удалите этого человека из зала! Господин Суров, на своё место, или я выпишу вам штраф за неуважение к суду!

Марк медленно, не сводя глаз с уводимого Михалёва, вернулся на своё место. Его челюсти были сжаты до хруста, кулаки – до побеления костяшек. Аня рыдала, уткнувшись лицом в ладони.

Когда порядок с трудом был восстановлен, наступила звенящая тишина. Судья Игнатова сняла очки, медленно протёрла их и надела снова, словно давая себе время подумать.

– Поведение потерпевшего, – начала она ледяным тоном, – красноречивее любых свидетельских показаний. Однако факт нападения господина Сурова на гражданина Михалёва установлен и подтверждён. Защита пытается представить это как необходимую оборону. Но… – судья сделала паузу, и моё сердце перестало биться. – Но господин Суров, только что продемонстрировал суду свою явную склонность к агрессии и самоуправству. Он, будучи подсудимым, вновь применил физическую силу и угрозы во дворце правосудия.

Она повернулась к Марку.

– Ваши действия, молодой человек, пусть и продиктованные желанием защитить свидетеля, являются грубейшим нарушением. Они показывают, что вы не научились уважать закон и держать свои эмоции под контролем. В свете этого, а также принимая во внимание характер первоначального правонарушения…

Игнатова снова посмотрела в бумаги. Время замедлилось. Я видела, как Марк стоит, не двигаясь, но вся его спина выражала готовность принять любой удар.

– …суд считает, что цели наказания не будут достигнуты условным сроком. Подсудимый Суров Марк Юрьевич нуждается в изоляции от общества для осознания тяжести содеянного и коррекции поведения. На основании изложенного, суд постановляет признать подсудимого виновным и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на один год шесть месяцев с отбыванием в колонии общего режима.

Тишина была такой абсолютной, что даже в ушах зазвенело. Потом её разорвал крик Ани: «Нет! Это несправедливо!». Кто-то из публики ахнул. А я… я онемела. Всё, ради чего боролась, все риски, вся моя вера в закон – всё это рухнуло в одно мгновение.

Я подняла глаза на Марка, тот уже смотрел на меня. И в его взгляде не было ни удивления, ни страха, – лишь глубокая, бездонная печаль. И… раскаяние. Он медленно покачал головой, словно говорил: «Прости. Не смог иначе».

Охранники подошли к нему, чтобы взять под стражу. Марк позволил надеть наручники, словно не замечая происходящего, его взгляд не отрывался от меня. В последний момент, прежде чем его увели, губы моего подзащитного, обычно изогнутые в насмешливой ухмылке, сложились в едва уловимую, горькую улыбку. И он беззвучно прошептал то, чего мы так и не успели сказать друг другу при свете дня: «Люблю».