Марк

Ирма стояла у стены клуба, прямая, холодная, напряжённая, выпустив все свои шипы. Но в глазах была такая тоска… Мне стало ясно: она сбежала не от Леры, – эта глупая курица её даже зацепить не могла по-настоящему. Она сбежала от меня, от того, кто я есть. И вот эта её «взрослая» поза, эти слова про «разные миры» – это был последний щит. Хреновенький, надо сказать.

Я не стал ничего говорить. Просто взял Ирму за локоть – крепко, так, чтобы поняла: спорить бесполезно – и повёл к машине. Она попыталась вырваться, прошипела что-то, но я загнал её на пассажирское сиденье, захлопнул дверь так, что стёкла задрожали. Сам сел за руль, вырубил нахуй эту идиотскую техно-музыку, что играла у меня в салоне с вечера, и в тишине, звонкой от напряжения, рванул с места. Шины взвыли.

Первые минуты мы ехали молча. Я чувствовал, как ярость клокочет во мне, горячая и горькая. Ирма сидела, отвернувшись к окну, и всем своим видом демонстрировала неприступность. Это меня добило.

– Ну и нахера истерику ты устроила? – прорычал я, не смотря на неё, впиваясь взглядом в дорогу. – Прямо цирк. Из-за какой-то выжившей из ума дуры, которая тебе завидует.

– Это не истерика, – голос моей вредины был ледяным, хоть в виски-кола добавляй. – Это пришедшее осознание. Мы несовместимы, ты сам видел. Твоя среда, твои друзья, твои бывшие… Я там чужеродный элемент. Как… как строительный кирпич в хрустальной вазе.

– Какая нафиг ваза?! Давай без этих поэтических метафор! – я ударил ладонью по рулю. – Это клуб, Ирма! Место, где люди отдыхают! Ты что, думаешь, я там душу продаю? Это просто фон! А ты взяла и на этом фоне решила разыграть трагедию о несчастной женщине, которая «не вписывается»! Ты даже не дала мне шанса! Сразу – разворот и в бега!

– Какой шанс, Марк? – упрямица повернулась ко мне, и в её глазах, наконец, вспыхнул огонь, тот самый, ядрёный, за который я её и полюбил. – Шанс, что я буду вечно сидеть в углу, пока твои друзья обсуждают, во сколько лет у женщины климакс? Шанс, что мне придётся любоваться каждой Лерой, которая полезет тебе на шею? Я не девочка, чтобы терпеть это! У меня есть самоуважение!

– Самоуважение? – я фыркнул с презрением, которое тут же возненавидел сам, но остановиться не мог. – И где оно было, когда ты рыдала на парковке больницы? Или когда твой бывший муж-алкаш шантажировал тебя? Оно что, включается выборочно? Только когда нужно от меня отгородиться?!

Ирма рвано втянула воздух, будто я её ударил.

– Это низко и больно! – прошептала она.

– Правда всегда болезненная! – крикнул я, сворачивая в безлюдный променад у реки и резко тормозя. – Потому что она про нас, реальных! А не про картинки в твоей голове, где всё должно быть правильно и стерильно! Да, я из другого мира! Из мира, где выживают, а не ноют! И знаешь что? В этом моём «неправильном» мире есть одно железное правило: если что-то ценно – за это дерутся! А не сдают позиции при первой же насмешке какой-то шлюхи!

– Не называй её так, это оскорбление… – автоматически сказала Ирма, адвокатский рефлекс сработал даже сейчас.

– Буду называть как хочу! Потому что она для меня – НИЧТО! А ты… – я схватился за руль так, что костяшки побелели, и выпалил, наконец, то, что клокотало во мне с той самой ночи в её прихожей, да что там – с первого дня в суде, когда она ткнула в меня своей шпилькой. – А ты для меня – ВСЁ! Понимаешь? Всё! Я влюблён в тебя, Ирма! До потери пульса, до одури, до того, что готов порвать любого, кто посмотрит на тебя косо! И мне насрать на наши «разные миры»! Я свой мир под тебя перекрою, если надо! Но ты… ты даже не пытаешься впустить меня в свой!

В салоне воцарилась оглушительная тишина, как после взрыва. Ирма смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, недоверие и какая-то дикая, щемящая надежда. Её губы дрожали.

– Ты… ты не должен так говорить, – выдохнула она. – Ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – перебил, отстёгивая ремень безопасности и поворачиваясь к ней всем корпусом. – Ты боишься. Боишься, что это ненадолго. Боишься снова обжечься. Так вот новость, госпожа адвокат: я тоже боюсь! Боюсь, что ты одумаешься и свалишь к своей «правильной» жизни или что моего прошлого тебе будет слишком много! Но я не бегу! Я здесь! А ты? Что ты делаешь?!

Женщина не ответила, продолжая просто смотреть, словно увидела меня впервые. А потом медленно, как во сне, протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло. Этот простой жест снёс остатки моей ярости, оставив только голую, неуёмную потребность.

Я накрыл её руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза.

– Не уходи, – хрипло прошептал я. – Пожалуйста.

И тогда она пошевелилась, отстегнула свой ремень безопасности. На секунду у меня похолодело внутри – она уйдёт, но Ирма перелезла через центральную панель, неловко, цепляясь, и оказалась у меня на коленях в тесном пространстве водительского кресла. Её руки вцепились в мои волосы, её губы нашли мои в темноте. Мы оба замерли, боясь даже дышать, а затем нас сорвало. Больше невозможно было терпеть.

Ирма рвала на мне рубашку, пуговицы отлетали с тихими щелчками. Мои руки задрали её чёрное платье, порвав тонкую ткань. Не было времени, не было места. Было только жгучее «сейчас». Я откинул сиденье назад, она оказалась сверху, её бёдра сжимали меня, глаза в полумраке, озарённые светом уличного фонаря, горели тёмным, диким огнём.

– Докажи, – прошептала она, быстро расстёгивая мою ширинку и опускаясь на меня. – Докажи, что это не игра.

Я ответил движением, резким, глубоким, вгоняя себя целиком внутрь её узкой влажности и жара. С силой держал Ирму за бёдра, ведя этот яростный, неистовый танец в тесноте салона, где пахло кожей, её духами и нашим общим безумием.

Дикая тигрица кусала моё плечо до крови, чтобы заглушить крик, когда её накрыло. А когда конвульсии наслаждения отпустили её тело, и Ирма обмякла на мне, я перевернул её, прижал к холодному стеклу пассажирской двери и взял своё. Медленно, жёстко, неотвратимо, глядя прямо в шальные глаза, в которых не осталось ни страха, ни сомнений, только отражение моей собственной, безграничной одержимости ею.

Когда всё кончилось, мы лежали сплетённые в клубок на откинутых сиденьях, дыша с трудом. Пот стекал по спине, щипал глаза. Где-то на полу валялась наша порванная одежда.

Я прижал голову Ирмы к своему плечу, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с моим. – Ты моя, – прошептал я в её волосы, уже без злости, с той самой первобытной уверенностью, которая не требовала доказательств. – И никуда я тебя не отпущу. Никогда. Забудь.