Я даже не заметила, как пролетели несколько недель. Время текло какими-то рваными, контрастными полосами. Как афиша, на которой наклеили новый яркий слой, не содрав старый, грязный и рваный.

Полоса света: Марк. Его уверенность, которая стала для меня чем-то вроде атмосферы, которой я дышу. Его квартира, которая постепенно переставала быть его и становилась нашей. Мои вещи на полке в ванной рядом с его гелем для душа. Мой любимый чай в его шкафу. Ночные разговоры в темноте, когда он рассказывал о детдоме, а я – о том, как в юности мечтала стать не адвокатом, а реставратором старых книг. Его руки, которые знали теперь не только, как довести меня до исступления, но и как просто держать, когда мне было страшно.

А страшно было часто. Потому что это счастье, это новое, хрупкое «мы» казалось мне украденным. Я ждала подвоха, что этот яркий эмоциональный парень остынет, что это игра, что проснусь в своей холодной квартире одна. Но Марк был стабилен, как скала. И от этого было ещё страшнее – терять такую опору было бы хуже, чем никогда её не иметь.

Полоса тьмы: всё остальное. Бумаги по разводу, которые смердели предательством. Игорь, который, лишившись моей финансовой подпитки, превратился из «гениального страдальца» в мелкого, злобного шантажиста. Он слал письма, угрожал рассказать «всю правду» о моих «непрофессиональных отношениях с клиентом». Мой новый адвокат, нанятый Марком, лишь хмыкал, читая эти потуги: «Пусть попробует. У нас достаточно, чтобы повесить на него клеймо клеветника и усугубить его положение с долгами».

Долги. Отдельный ад. Игорь, как загнанный зверь, метался, пытаясь навесить их на кого угодно – на меня, на свою мать. И тут в дело вступила Ольга Николаевна. Её звонки, которые раньше так ненавидела, были теперь не истеричными, а тихими, полными стыда.

– Ирмочка… Игорь не человек, прости меня, старую дуру, что я его таким воспитала… Не дай, чтобы он меня в могилу свёл с этими долгами. Я на коленях буду…

Мне не нужны были эти мольбы и посыпание головы пеплом, но в один из дней, когда Игорь в очередной раз начал орать в трубку, что я обязана платить, потому что «ты же моя жена, это твой долг!», я прервала его ледяным тоном, который заставил бы содрогнуться и судью Игнатову.

– Игорь, слушай внимательно. Если ты попробуешь повесить хотя бы один рубль из своих долгов на мать или на меня, я не просто уничтожу тебя финансово, а ещё займусь твоей возлюбленной. Я подниму все архивы, найду все её прошлые «подвиги» и свяжу её с тобой так, что ваша схема вскроется, как нарыв. И вас обоих посадят. Надолго. Ты художник? Прекрасно. В тюрьме есть время для творчества. Понял? Ты оставляешь мать в покое, разводимся тихо, и, возможно, ты ещё выплывешь. Нет – и я превращу твою жизнь в судебный процесс, после которого останешься ни с чем. Выбор за тобой.

В трубке повисла гробовая тишина. Вот теперь мой «благоверный» понял, что я не блефую. Что я, «тихая Ирма», могу быть опаснее любого коллектора. Больше бывший не звонил с угрозами. Только свекровь иногда, сквозь слёзы, благодарила.

И была ещё одна, серая, тревожная полоса: дело Марка. Да, мы нашли свидетельницу Анну Кривошеину. Но девочка была как перепуганный зверёк. Я допрашивала её несколько раз, по кусочкам собирая показания. Каждый раз она умолкала, её глаза становились стеклянными от ужаса, когда речь заходила о том человеке из подворотни. Я понимала – если он найдёт её до суда, свидетельства не будет, а без этого Марку светил срок, несмотря на все мои ухищрения.

– Её нельзя оставлять одну, – сказала я Марку вечером, разбирая папку с материалами. – У меня есть знакомые, – отозвался он с кухни, где что-то жарил. – В безопасном месте. – Нет, – резко сказала я. – Твои «знакомые» могут быть связаны с твоим же миром. Слишком рискованно. Я её спрячу сама.

Я вспомнила о своей дальней родственнице, тихой пенсионерке в глухой деревне под городом. Домик с печкой, без интернета, где баба Нюра до сих пор доит козу и не доверяет мобильным телефонам. Идеальное место, чтобы исчезнуть на пару недель. Уговорить Аню было сложно, но страх за свою жизнь оказался сильнее. Марк отвёз нас ночью на своей машине, петляя по просёлочным дорогам. Когда мы уезжали, Аня стояла на крыльце, закутанная в платок бабы Нюры, и смотрела нам вслед. Я пообещала ей, что это ненадолго, что скоро всё закончится.

В машине, по дороге обратно, царило тяжёлое молчание.

– Спасибо, – наконец сказал Марк, не глядя на меня.

– Не за что. Это моя работа, – автоматически ответила я.

Он резко притормозил на обочине в темноте за пределами города и повернулся ко мне. Его лицо в свете приборной панели было напряжённым.

– Перестань, Ирма. Перестань прятаться за свою «работу». Ты делаешь это не потому, что я твой клиент. Ты делаешь это, потому что… – он запнулся, впервые за всё время теряя свою уверенную беглость речи. – Потому что я для тебя важен. Или я ошибаюсь?

Я посмотрела в темноту за окном. Марк был прав. Я защищала его не как адвокат. Я защищала его как… своего человека. И это осознание было страшнее любой угрозы Игоря, потому что оно делало меня уязвимой по-настоящему.

– Ты не ошибаешься, – тихо выдохнула я. Парень не сказал больше ничего, просто потянулся, положил свою большую, тёплую ладонь поверх моей. И так мы и сидели минуту, другую, в темноте, слушая, как воет ветер в полях. В этом молчаливом прикосновении было больше правды и понимания, чем в любых словах.

Но позже, когда мы уже лежали в его постели, а Марк спал, крепко прижав меня к себе, страх вернулся. Этот парень был таким сильным, таким ярким, таким… настоящим. А я привыкла к полутонам, к компромиссам, к жизни «как есть». Что, если всё это – лишь временное безумие? Вдруг когда дело закончится и напряжение спадёт, между нами не останется ничего, кроме неловкости и воспоминаний о страсти? А если я, с моим багажом и вечным ожиданием подвоха, просто задушу это зарождающееся чувство?

Осторожно повернулась к Марку, разглядывая в полумраке его профиль. Он выглядел молодым и беззащитным во сне, таким же, как те мальчишки в зале. И в этот момент чётко поняла самую страшную вещь: я боялась не того, что он мне сделает больно, а что это я – своим страхом, привычкой всё контролировать, неспособностью просто довериться – сделаю больно ему и разрушу это хрупкое, невероятное чудо, которое ворвалось в мою жизнь вместе с ним.