Марк

В этом поцелуе был весь мой сегодняшний гнев, страх за Ирму, отчаяние, желание и эта безумная, неконтролируемая нежность, которая рвалась наружу. Я вобрал в себя короткий, подавленный вскрик, чувствуя, как женское тело словно закоченело от шока.

Каждая мышца моей гордячки напряглась, проступая сквозь шёлк халатика… Даже не думал, что она такая сильная. Кулачки дробно застучали по моей груди, но я лишь привлёк строптивицу к себе, впечатывая в своё тело, лишая возможности двигаться.

Ну же, милая, я чувствую, что тебе нравится: слышу, как ты дышишь, как быстро бьётся сердце, ощущаю жар кожи.

Ирма дрогнула и расслабилась. Её губы под моими были мягкими, прохладными, потрескавшимися и… безответными. Нет, я не дам тебе имитировать безжизненную куклу, разбужу твой внутренний жар. Можешь продолжать игру, но ты сдашься, покоришься!

Женщина казалась каменной статуей, пока я не провёл языком по её нижней губе, не приоткрыл её, не вдохнул внутрь своё дыхание. И тогда в моей гордячке что-то сломалось… С тихим стоном, больше похожим на рыдание, Ирма ответила. Её руки, которые висели плетьми, вцепились в полы моей кожаной куртки, не отталкивая, а притягивая. Её поцелуй стал таким же жадным, отчаянным и горьким, как и мой.

Мы стояли посреди тёмной прихожей, в луже света из гостиной, сцепившись в поцелуе, который был одновременно и битвой, и спасением, и признанием во всём, что мы так старательно отрицали. Всё – её правила, моё дело, её прошлое, моё будущее – всё это рухнуло в одночасье, раздавленное простой, животной правдой этого прикосновения. Ирма не была моим адвокатом. Я не был её подзащитным. Мы были просто мужчиной и женщиной, которые слишком долго шли к этому взрыву по лезвию ножа.