Манжету сняла Клэр.

Не он. Что Лилит отметила сразу — раньше, чем встала с подушки, раньше, чем поняла, что в комнате светло, что на стуле уже лежит её обычная одежда — брюки, свитер, без платья, — и что серьги тоже исчезли с тумбочки, и кто-то их забрал, не разбудив её.

— Господин велел передать: вторая половина суток закончилась в восемь ноль три. Сейчас восемь ноль четыре. Радуйся своему счастью, — сказала Клэр без интонации.

— Где он.

— Не наше дело. И не твоё.

Клэр коротко повернула ключ в манжете. Кожа под ремнём была красная, не натёртая — просто длинно отдавленная, со складками от внутреннего шва. Цепь Клэр свернула — тем же сворачиванием, как сворачивают шнур, — и опустила в карман своего платья. Манжету — туда же.

— Господин велел озвучить, — сказала Клэр, и Лилит услышала, как она читает по памяти, без выражения, без знаков препинания, как читают служебные распоряжения: — Передвижение по дому в светлое время — кроме западного крыла. Оранжерея — твоя. Библиотека — нет. Кухня — нет. Парадные комнаты — нет, кроме как по приглашению. Северная галерея — нет. Подвал, чердак, чёрная лестница — нет, кроме как с сопровождением. Двор — с Робертом, в зимней одежде, не дольше двух часов подряд. Цокольный этаж — нет, никогда, никаких исключений. Это всё.

— Это уже больше, чем было.

— Это ровно столько, сколько было обсуждено вчера. Не льсти себе.

Блэр стояла у двери. Не входила. На её лице — выражение, которого Лилит у них раньше не видела: лёгкая, как сквозняк, скука. Не та скука, которая бывает у людей, ожидающих в очереди. Та, которая бывает у тех, кто видел уже сотни одинаковых утр, и сегодняшнее ничем не отличается, и они это знают, и им не интересно.

— Господин сегодня вечером ужинает с гостем без тебя, — добавила Клэр, уходя. — Тебе пришлют поднос. К одиннадцати — алтарь. Не наедайся.

Дверь закрылась.

«Не наедайся».

Лилит, оставшись одна, повторила это про себя и почувствовала, как тело сразу — рефлекторно, прежде головы — поняло, что значит этот глагол в этом доме, в это время суток, при таком расписании. Не «не объедайся». «Не наедайся» — потому что слабый желудок плохо сочетается с тем, что произойдёт в одиннадцать. Это была инструкция кухни перед операцией. Это была подготовка тела к процедуре, в которой тело — расходник.

Она встала. Подошла к окну. День был серый, ровный, с низким снежным небом, какое в конце января держится по пять-шесть дней без перемен и потом ломается одним внезапным морозом за минус двадцать. Деревья за стеклом стояли с прошлогодней инеевой коркой на верхних ветвях, нижние — голые. Между ними, за углом дома, угадывалось каменное низкое — склеп, она знала, что он там, не видя его.

Лилит подумала: одиннадцать — это через два часа сорок минут. Оранжерея — через десять минут.

Она оделась.

В оранжерее за ночь ничего не изменилось.

Тот же воздух. Та же стеклянная духота. Те же ровные ряды растений, подвязанных проволокой, упирающихся в стеклянные стены побегами, которые их обладатели — растения, не дворецкие — уже не знали, куда девать. Лилит сегодня посмотрела на них иначе. Не как на оформление вампирского сада. Как на состав. Вот этот — лавр, она узнала по тому, что лист был похож на купленный в магазине. Этот — мирт. Этот — что-то цитрусовое, мёртвое, с засохшим плодом на скрюченной ветке. Этот — олеандр. Олеандр она узнала по запаху, тонкому, сладковатому: ядовитое растение, в больших дозах — летальное, в малых — кардиостимулятор. В таких количествах — на одном кусте — около ста миллиграммов олеандрина в листьях, в зависимости от сезона. Этого хватит, чтобы остановить сердце взрослого мужчины. Если бы взрослый мужчина пил его настой. Чего, в общем, не делают.

Она остановилась. Удивилась тому, что подумала.

Подумала ещё раз — медленнее, отдельно. И поняла: это не план. Это лаборатория. Это привычка считать в составах, в дозах, в эффектах, привычка, наработанная за пять лет на одном и том же стуле в одном и том же кабинете. Не план. Состав.

И, на всякий случай, она прошла мимо олеандра, и проверила — есть ли у куста табличка. Таблички не было. Только тонкая бирка на проволоке: римская «O», и две цифры. Год посадки — две тысячи девятый. Это значило — куст моложе её работы в лаборатории на полтора месяца. Это значило, что когда она получила свой диплом и впервые надела халат, в этой оранжерее в тысячах километров отсюда кто-то сажал в землю молодой олеандр, не зная, зачем, или зная, или планируя — как сажают эти растения те, кто потом будет в зимние утра ходить мимо них к пианино.

Лилит подошла к пианино.

Открыла крышку клавиатуры — медленно, без той вчерашней суеты, с которой открывают что-то впервые. Сегодня это уже было своё. Кость пожелтела по краям, но не повсюду — в центре, на средних октавах, клавиши были светлее, как будто их кто-то протирал чаще, или как будто здесь, на этих нотах, дольше держали пальцы. Она нажала «соль» в третьей октаве. Звук вышел чистый. Чище, чем вчера. Или ей казалось, что чище, — потому что между вчера и сегодня в её голове сменилась рамка.

И — она открыла верхний ящик.

Не сразу.

Сначала постояла. Посчитала пульс на шее, под ошейником — он шёл сегодня медленнее, чем за столом вчера, шестьдесят два, шестьдесят три. Послушала тишину. В оранжерее тишина не была абсолютной — что-то поскрипывало в трубе отопления, что-то жужжало в стекле под потолком, далеко в доме хлопнула дверь, и эхо дошло сюда с задержкой на половину секунды. Никаких шагов в радиусе двадцати метров.