Двенадцать лет

Я смотрю на кольцо, а вижу кремовое бельё на кровати.

Синее платье. Туфли возле зеркала. Моё сообщение Роману, где я обещала ничего не планировать на следующий вечер.

В двадцать пять я думала, что прекрасно скрываю догадку о предложении. Уже представляла, как позвоню маме. Как мы начнём спорить из-за количества гостей. Как Роман потребует свадьбу через месяц, потому что ждать дольше он не намерен, а я буду объяснять, что приличный торт за такой срок заказать невозможно.

Торт я бы испекла сама.

Смешно. Кондитер без труда представляла собственный свадебный торт, но не смогла распознать женщину, которая методично разрушала её жизнь.

— Убери, — прошу я.

Роман закрывает коробочку.

— Не хочешь примерить?

— Нет.

— Я не делаю предложение.

— Тем более.

Он убирает кольцо в карман.

— Тогда зачем показал?

— Ты должна знать, что тот вечер был последним холостым только в одном смысле. Я больше ни с кем не хотел строить семью.

— Но спал с другими.

— Да.

— Сколько их было?

— Вера…

— Вы вчера подробно выясняли, получала ли я удовольствие с мужчинами. Теперь моя очередь.

Он подходит к столу, отодвигает стул и садится.

— Связей было достаточно.

— Серьёзные отношения?

— Нет.

— Женщины оставались у тебя дома?

— Иногда.

— В нашей квартире?

— Я продал её через год.

— Почему?

— Не мог там находиться.

Ответ звучит без попытки вызвать жалость. Роман просто сообщает факт, разглядывая собственные руки.

— Что стало с моими вещами?

— Я собрал всё в коробки. Велел найти тебя и передать.

— Коробки пришли через пять лет. Цепочки с фиалкой там не было.

Он поднимает голову.

— Она у меня.

— Ты оставил моё украшение?

— Это была единственная вещь, которую я забрал.

— Имел право?

— Нет.

— Опять честный ответ.

— Других у меня больше не будет.

Он достаёт телефон, открывает защищённую папку и кладёт передо мной. На экране фотографии конвертов. Десятки. На одних стоят штампы «адресат выбыл», на других — «возврат отправителю». Есть билеты на поезд, посадочные талоны, распечатки бронирования гостиниц.

— Что это?

— Первая поездка через две недели после твоего отъезда. Андрей нашёл подругу, которая сказала, что ты могла уехать в Нижний. Я провёл там четыре дня.

Перелистываю фотографии.

— Я была в Твери.

— Узнал позже. Приехал туда через два месяца. Ты уже уехала.

— Маме стало хуже. Мы перебрались ближе к клинике.

— В Ярославль.

— Да.

— Там я тебя нашёл.

Палец останавливается на экране.

— Когда?

— Через три года.

— Ты приезжал?

— Дважды.

— Почему не подошёл?

Роман забирает телефон и открывает фотографию.

Я выхожу из больницы. На мне старое серое пальто, в руках пакет с лекарствами. Рядом идёт высокий мужчина в очках и держит меня за локоть.

Сергей. Врач мамы. Несколько месяцев мы встречались.

— Ты решила, что у тебя другая жизнь, — произносит Роман. — До этого вернула четыре письма. Я подумал, что моё появление станет очередным насилием над твоим решением.

— Можно было подойти и спросить.

— Можно.

— Мы оба прекрасно умеем уходить, ничего не выяснив.

— Я искал тебя снова через два года. К тому времени Сергей женился.

— На другой женщине.

— Знаю.

— Ты следил?

— Заказал отчёт частному детективу. Прочитал один раз и закрыл. Потом повторял это каждый год.

— Это уже звучит пугающе.

— Я должен был знать, что ты жива, здорова и рядом нет мужчины, который причиняет тебе вред.

— А если бы был?

— Он бы исчез из твоей жизни.

— Вот поэтому нормальные люди не нанимают детективов за бывшими женщинами.

— Я и не заявляю о своей нормальности.

Хочется возмутиться. Вместо этого я снова смотрю на билеты.

Он действительно искал. Приезжал, стоял где-то рядом, видел меня с другим мужчиной и уходил. Я возвращала письма, потому что была уверена: внутри новые обвинения или предложение денег, чтобы я молчала о скандале. Он принимал конверты за окончательный отказ.

Кристина украла часть писем. Остальные уничтожили мы сами.

— Почему перестал приезжать?

— Ты открыла страницу с тортами. Выглядела счастливой. Потом появилась информация о болезни Елены Николаевны. Я перевёл деньги в клинику через фонд.

— Мамино лечение.

— Да.

— Она знала?

— Просила не говорить тебе.

— Вокруг меня одни заговорщики.

— Ей нужна была операция.

— Я бы нашла деньги.

— Знаю. Продала бы квартиру, машину, взяла ещё три кредита. Поэтому твоя мать согласилась.

Закрываю фотографию.

— Ты не имел права.

— Я помог женщине, которая относилась ко мне как к сыну.

— А потом позвонил ей, когда я вернулась.

— Хотел убедиться, что операция прошла хорошо.

— И узнать обо мне.

— В первую очередь — о тебе.

Мы молчим.

На улице уже стемнело. В окнах отражается пустой зал «Фиалки», опечатанная витрина и два человека, которые потратили половину взрослой жизни на обиду.

— Что ты хочешь от меня сейчас? — спрашиваю я.

Роман встаёт.

— Шанс.

— Мы целовались. Это не значит, что я тебя простила.

— Знаю.

— Я не смогу забыть ту ночь.

— Не прошу.

— Каждый раз, когда увижу Кристину, буду вспоминать её на твоих коленях.

— Она больше к тебе не приблизится.

— Дело не в ней.

— Я понимаю.

— Нет, Роман. Ты опять пытаешься решить проблему, убрав Кристину. Она подстроила видео, но унижал меня ты. Она села на тебя, но удерживал её ты. Она перебивала, а молчать мне приказал ты.

Он выдерживает мой взгляд.

— Что я могу сделать?

— Ничего. Прошлое уже произошло.

— Тогда дай мне будущее.

— Ты всегда требуешь слишком много.

— Дай один вечер.

— Зачем?

— Ужин. Разговор. Без администрации, проверок, чужих женщин и прорванных труб.

— Свидание?

— Да.

— После признания в попытке изменить это звучит самоуверенно.

— Я двенадцать лет готовился признаться.

— Плохо подготовился.

— Согласен. Но ответ нужен сейчас.

Я смотрю на него и понимаю, что хочу согласиться. Не потому, что увидела кольцо, билеты или письма. Страдания Романа ничего не отменяют.

Просто у меня тоже прошли двенадцать лет.

Я устала строить жизнь вокруг двери, которую однажды захлопнула.

— Один ужин, — говорю я. — И никаких решений за меня.

— Хорошо.

— Не присылай машину. Я приеду сама.

— Хорошо.

— Ресторан выберу я.

— Вера, оставь мне хотя бы стол заказать.

— Стол можете.

Он улыбается. Усталость остаётся на лице, но взгляд становится теплее.

— Завтра в семь?

— В восемь. Я работаю.

Роман подходит ближе.

— Можно тебя поцеловать?

Вопрос удивляет сильнее признания. В прежней жизни он никогда не спрашивал. Просто обнимал, поднимал на руки, прижимал к стене. Тогда мне нравилась его уверенность. Сейчас одно короткое «можно» значит больше старого кольца.

— Можно.

Он касается моей щеки, наклоняется и целует медленно. Без жадности и попытки сразу получить больше. Его губы тёплые, сухие. Я чувствую вкус крепкого кофе и мятной пастилки.

Роман собирается отстраниться.

Я сама удерживаю его за ворот рубашки и отвечаю.

Впервые целую без злости, желания доказать что-то или проверить память тела.

Просто потому, что хочу.