Лимузин плавно подкатил под мраморный козырёк подъезда. Прежде чем я успела осмотреться, где мы находимся, Саша уже распахнул дверь и протянул руку. Его ладонь — широкая, с едва заметным шрамом на сгибе — замерла в воздухе, когда я резко отпрянула, прижимая Ярослава к груди.

— Не надо, — мой голос прозвучал резко. Я ненавидела Сашу в этот момент, за его упрямство и жёсткость. Просто потому, что он решил доказать мне, что я была не права, когда скрыла от него сына, теперь он наказывал меня.

В ответ на мой протест он лишь усмехнулся уголком губ — той самой снисходительной усмешкой, которая когда-то заставляла моё сердце биться чаще, а теперь лишь вызывала тошноту. Развернулся и пошёл вперёд, не удостоив меня взглядом.

Лифт с зеркальными стенами и запахом кожи поднял нас бесшумно, словно мы и не двигались вовсе. Когда двери разъехались, я замерла на пороге, ослеплённая внезапно открывшимся пространством.

Это была не просто трёхкомнатная квартира. Это была демонстрация власти, воплощённая в стекле и бетоне. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на город, который лежал у наших ног, сверкая миллионами огней. Хрустальная люстра, подвешенная к потолку двойной высоты, переливалась холодным блеском, отражаясь в полированном паркете. Современный камин из чёрного мрамора, диваны, обтянутые кожей цвета воронова крыла...

— Нравится? — Саша поправил дорогие часы на руке, солнечный блик скользнул по циферблату.

Я молча сжала губы, чувствуя, как Ярослав ворочается у меня на руках. Только его дыхание ещё удерживало меня от срыва.

— Идём, покажу детскую, — он двинулся вперёд, его итальянские туфли бесшумно ступали по паркету.

Мы прошли через гостиную, мимо кухни с островом, где медные кастрюли висели как произведения искусства, мимо столовой с дубовым столом на двенадцать персон. Остановились у резной двери из массива ореха.

Когда он открыл её, воздух застрял у меня в горле.

Комната выглядела как иллюстрация из сказки. Стены цвета утреннего неба, деревянная кроватка ручной работы с балдахином из тончайшего батиста. Пеленальный столик из массива ореха с позолоченными ручками ящиков. Полки с деревянными игрушками — не яркими пластиковыми безделушками, а настоящими произведениями столярного искусства. И на стене — золотыми буквами, в венке из лавровых листьев: «Михаил».

— Ты… — мой голос предательски дрогнул. Теперь я понимала значение инициалов на одеяльце. Михаил Данилов. Он даже не спросил меня.

— Да, я назвал его Мишей, — Саша поправил уголок шелкового одеяльца, его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями скользнули по ткани с непривычной нежностью. — В честь моего отца Михаил Александрович Данилов.

Я сжала зубы до боли, чувствуя, как кровь приливает к вискам.

— Я не согласна. Мне не нравится это имя.

— Это не обсуждается, — он повернулся ко мне, и его глаза — обычно такие тёплые, карие с золотыми искорками — стали плоскими и холодными, как поверхность озера в январе. — Ты и так лишила меня возможности находиться с сыном, пока он развивался в тебе. Свой выбор ты сделала, теперь предстоит сделать ещё один. Если хочешь воспитывать сына — остаёшься здесь. На моих условиях.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как дрожь бежит по спине. — Я не останусь, и ты не...

— Аня может навещать тебя, — перебил он меня, уже выходя из комнаты. Его голос звучал так, будто он обсуждал график деловых встреч.

— Ты не имеешь права...

— Имею, — он обернулся на пороге, и свет из коридора очертил его мощный силуэт золотистым контуром. — Это мой сын. Мой дом. Мои правила.

— Это полный бред! — Аня подлетела ко мне, как только пришла в себя от шока, её голос звонко разнёсся по комнате. Она схватила меня за руку, её пальцы — холодные и цепкие — впились в моё запястье. — Даш, мы уходим прямо сейчас!

Она дёрнула меня к выходу, но Саша — этот чёртов Саша — перегородил нам дорогу. Его лицо стало каменной маской, только мускул на щеке подрагивал, выдавая напряжение.

— Вон, — он указал Ане на дверь одним пальцем, и в этом жесте было столько презрительного превосходства, что даже я, знавшая его много лет, вздрогнула. — Это не твоё дело.

— Ты не имеешь права удерживать её! — Аня закричала, но Саша уже тащил её за руку к входной двери.

Одной рукой прижимая Ярослава, я судорожно попыталась набрать 102. Цифры только мелькнули на экране, как телефон вырвали из моих пальцев. Ногти только скользнули по гладкой поверхности телефона, выпуская последний шанс на свободу.

— Думаешь, это поможет? — Саша заблокировал устройство и швырнул его на диван, где тот бессильно подпрыгнул на кожаном сиденье. — Выбор прост.

Он шагнул ко мне, заставляя отступить к стене. Сейчас он выглядел совсем не как Саша, которого я знала. Тот бы никогда не поднял на меня руку. Этот же новый Саша вызывал во мне животный страх. Я прижала крепче сына к груди.

— Либо ты уходишь одна прямо сейчас, — его голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово падало, как удар хлыста. — Либо остаёшься здесь с сыном. Но если выберешь первое — назад дороги не будет.

Ярослав зашевелился у меня на руках, его личико сморщилось от беспокойства.

Саша не сводил с меня ледяного взгляда. В его зрачках отражалась моя собственная, искажённая страхом тень.

— Решай. Сейчас.

Губы дрожали, в горле стоял ком, будто я проглотила раскалённый уголь. Я посмотрела на сына — его крошечные пальчики сжались в кулачки с инстинктивной силой новорождённого, цепляющегося за жизнь.

— Я..., — голос сорвался на шёпот, слова приходилось выталкивать из себя. — Я остаюсь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как предаю саму себя, свои принципы, всё, во что верила.

Саша удовлетворённо кивнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Я тебя вытащу! — донеслось из-за входной двери. Аня всё ещё стояла там и не сдавалась. В отличие от меня. Только вот у неё не было ребёнка на руках. Можно бороться, драться, кусаться, отстаивать свои права, когда твои руки свободны. Но когда они сжимают тонкое тельце своего малыша, в первую очередь приходится думать о сохранности твоего ребёнка. Инстинкт играет в такие моменты злую шутку. Отступить кажется более правильным и безопасным, чем идти напролом.

Тишина. Только учащённое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. И тихие всхлипы Ярослава, который, казалось, чувствовал мой ужас.

Саша медленно повернулся.

— Умный выбор, — сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодная констатация факта.

Он подошёл к панорамному окну, за его широкой спиной раскинулся ночной город — огромный, равнодушный, сверкающий миллионами огней, ни один из которых не горел для меня.

— Завтра приедет педиатр осмотреть Мишу. А сейчас, — он обернулся, и в его взгляде читалось что-то, что заставило меня инстинктивно прижать сына крепче, — приведи себя в порядок, покорми сына и отдохни.

Я молча кивнула, чувствуя, как слёзы — горячие, унизительные — клокочут где-то в горле, но выйти наружу не смеют. Плакать перед ним я не собиралась. В голове стучала одна мысль: я осталась. Я проиграла.

Но когда я посмотрела на спящее личико малыша, на его пухлые щёки, на мокрые реснички, то поняла — нет. Это была не капитуляция.

Это была первая битва в войне, которую я только что начала. И пусть сегодня я отступила — война ещё не проиграна.

Саша пожалеет, что посмел так обойтись со мной и со своим сыном.