Белые стены, резкий больничный запах и монотонный стук капель дождя по карнизу были моими соседями последние несколько часов.

Я лежала в полутёмной палате, пытаясь осознать новую реальность. Врач после осмотра сказал, что роды прошли хорошо, несмотря на то, что были экстремальными и сверхбыстрыми. Разрывы были первой степени, при таких родах всё могло быть намного хуже. Анализы показали гемоглобин 92. Давление пониженное. И рекомендация: покой и наблюдение.

Но о каком покое могла идти речь, когда моя душа была не на месте. Моего мальчика ещё до сих пор не принесли. Когда меня привезли на скорой, Саша остался в приёмном отделении. Больше я его не видела. Хотя я уверена это он позаботился, чтобы меня поместили в одноместную палату. На полу в ведре уже стоял огромный букет гортензий голубого цвета. Но ни гортензии, ни медсестры, которые ходили на цыпочках, успокаивая меня, не могли избавить меня от постоянного чувства тревоги.

Каждое движение отзывалось острой болью в теле. Вставать я могла только с помощью медсестры, ноги не слушались. Мне сказали, что это нормально и временно через пару дней всё придёт в норму. Грудь налилась тяжестью, но ребёнка ко мне ещё не приносили.

— Осмотр новорождённого затянулся, — объяснила утром медсестра. Но я знала настоящую причину.

Он там. С ним.

Вспомнилось, как вчера, уже после родов, когда меня погрузили в скорую, Саша сидел, рядом не выпуская малыша из рук. Своего сына, как он считал

— Апгар 8/9, 3650 грамм, 52 см, — сообщили мне позже. Здоровый, крепкий мальчик. С тёмными волосиками, которые покрывали всю голову.

Дверь приоткрылась, впуская полосу света.

— Можно? — знакомый голос заставил моё сердце бешено заколотиться.

Я машинально потянула одеяло выше, будто оно могло защитить.

Саша вошёл, неся огромный букет алых роз — моих любимых. Его мощная фигура казалась неестественно большой в тесной палате. В глазах читалась уверенность и какая-то детская восторженность, которую он пытался скрыть за серьёзным выражением лица.

— Как ты? — спросил он, осторожно ставя цветы на тумбочку.

— Зачем ты пришёл? — спросила я хриплым голосом. Сорвала его, когда кричала.

Он тяжело вздохнул, опускаясь на стул у кровати. Его пальцы, обычно такие уверенные, нервно сцепились в замок.

— Ты итак знаешь зачем — Саша сглотнул, — Я заказал ДНК тест. Но мне и без него ясно, что это мой сын…

Грудь сжало от возмущения.

— Кто тебе разрешил? Это мой ребёнок, ты не имел права делать тест!

— Я имею полное право. А когда тест подтвердит очевидное. Я впишусь его отцом. Это ты не имела права скрывать от меня беременность, — ответил он холодно и выпрямился.

Я отвернулась к окну, где капли дождя рисовали прозрачные полосы на стекле.

— Я сделала так, как посчитала нужным. Ребёнку лучше без отца, чем с отцом, который не умеет держать обещания и не следит за своей половой жизнью.

— Это ты так решила? — усмехнулся Саша и скрестил руки на груди. — А ты жила без отца? Знаешь, что такое, когда мальчик не умеет и не знает, как правильно себя вести в разных ситуациях. Вести себя именно по-мужски.

— Зато ты знаешь. Настоящий самец, который трахает всех направо и налево. Я не хочу, чтобы мой сын был таким, как ты. Я сама его воспитаю. Мне не нужны ни алименты, ни помощь от тебя…

— Ты дура! Ни одна нормальная женщина так не сказала бы. Мужик и деньги — вот залог защиты и безопасности. А ты, бедная страдалица, ведёшь себя так, что готова из упрямства и ребёнка наказать.

Взгляд Саши яростно расстреливал меня высокомерием и ненавистью.

Я сжала одеяло, чувствуя, как гнев поднимается волной, горячей и неконтролируемой.

— Ты смеешь называть меня дурой? — голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — После того, как ты устроил шоу с секретаршей у себя в кабинете? Ты думаешь, я позволю тебе учить меня, как воспитывать моего сына?

Саша резко встал, резко наклонился ко мне, не отрывая взгляда от меня. В глазах — тот самый опасный блеск, который раньше заставлял меня таять, а теперь лишь усиливал ненависть.

— Твоего сына? — он наклонился, опершись руками о матрас по обе стороны от меня, так я снова почувствовала себя в ловушке. — Ты забываешь, что для его зачатия понадобились двое. И если ты думаешь, что я позволю тебе украсть у него отца только потому, что тебя обуревают обиды, то ты глубоко ошибаешься.

Я откинулась на подушку, внезапно почувствовав слабость. Боль от швов, усталость, переполненная грудь — всё смешалось в один клубок отчаяния.

— Ты не имеешь права... — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Я имею все права, — перебил он выпрямляясь. — Юридические, моральные, какие угодно. И если хочешь войну — ты её получишь. Но учти: я не отступлю.

В дверь постучали. Медсестра вошла, неся на руках завёрнутого в одеяльце малыша.

— Мамочка, ваш сын, — улыбнулась она, протягивая его мне.

Я протянула руки к малышу, и в тот же момент Саша шагнул ближе.

— Дайте мне, — он протянул руки, даже не спрашивая разрешения.

Медсестра, не чувствуя напряжения между нами, одобрительно кивнула:

— Папа хочет подержать.

Я не успела возразить — он уже взял малыша, так уверенно и бережно, будто делал это всю жизнь. Его большие ладони казались огромными на фоне крошечного тельца, но ребёнок не заплакал. Наоборот, затих, будто узнав его.

— Смотри-ка, — Саша усмехнулся, — он меня чувствует.

— Отдай его, — прошептала я, но он сделал вид, что не слышит.

— Ты посмотри, он же настоящий красавец, — Саша смотрел на сына словно заворожённый. — Смотрит, как будто понимает, что я его папа.

— Отдай его мне, — повторила я уже громче.

Саша, наконец, поднял на меня взгляд.

— Я отдам, но запомни: это последний раз, когда ты командуешь, когда и как я могу видеть своего сына.

Он бережно передал ребёнка мне, его пальцы на мгновение задержались на крошечной ручке.

— Я вернусь завтра. С документами. И с юристом, если потребуется.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну с сыном на руках и с тяжёлым предчувствием в груди.