Марк

Конференц-зал Министерства градостроительства напоминал декорации к фильму о корпоративных войнах.

Тяжелые панели из темного ореха, глухой свет встроенных потолочных ламп, бесконечно длинный стол из цельного массива и звенящее, наэлектризованное напряжение в воздухе.

Я стоял у огромного панорамного окна, выходящего на серую, залитую дождем Москву, и методично, глоток за глотком, вливал в себя двойной эспрессо. Кофе был дрянным, кислил, но мне сейчас нужен был кофеин. Желательно — прямо по вене.

— Какого черта ты вообще здесь забыл? — спросил я, не отрывая взгляда от потока машин внизу.

Паша, стоявший по правую руку от меня, меланхолично пожал плечами и поправил галстук.

— Осуществляю моральную поддержку начальства. И заодно слежу, чтобы ты никого не убил до подписания протокола.

Я усмехнулся.

Пашка был единственным человеком в моем бюро, да и вообще в моей жизни, который мог позволить себе разговаривать со мной в таком тоне.

Год назад его жизнь совершила крутое пике: он развелся с женой, с которой прожил всего год, и ушел в чем был.

Оставил ей и новорожденному сыну всё — квартиру, машину, сбережения.

Просто вычеркнул себя из уравнения, вернулся в мое бюро рядовым инженером, с которого когда-то начинал, и начал строить свою жизнь с абсолютного нуля.

Я уважал его за это. Уважал за то, что он не ныл.

— Моральная поддержка мне не нужна. Я пришел забрать свой тендер.

— Да ладно тебе, Марк, — Паша негромко хмыкнул, опираясь спиной о стекло. — Ты же прекрасно знаешь, кто с минуты на минуту войдет в эти двери в составе голландской делегации. Я решил тебя поддержать.

Пальцы так сильно сжали тонкую ручку фарфоровой чашки, что она чудом не треснула.

Только от одного упоминания о ней, от одной мысли, что сейчас наши орбиты снова пересекутся, внутри всё болезненно, спазмом сжалось. Четыре года. Четыре гребаных года я выжигал ее из себя каленым железом.

— Знаю, — процедил сквозь стиснутые зубы.

Паша внимательно, слишком проницательно посмотрел на мой окаменевший профиль.

— Держишься?

Я резко повернул голову и зло уставился на друга.

— И что это значит?

Паша закатил глаза, абсолютно не впечатлившись моим гневом.

— То и значит. Хватило мне того, что ты тогда в запой ушел. Я второго такого Марка просто не вывезу, мое инженерное сердце не выдержит. Вот и спрашиваю: ты готов ее увидеть?

Внутри полыхнуло глухое раздражение.

— Ты мне теперь всю жизнь это припоминать будешь?

— А то! — Пашка тихо рассмеялся. — Ты же непробиваемый, Соболев. Ты даже после разрыва с Ликой так себя не вел. Разошлись, ты просто отряхнулся, пошел дальше и через неделю уже новый объект брал. А тут… почти месяц не просыхал. К тебе в кабинет зайти было страшно.

— Заткнись, — прорычал я, отворачиваясь обратно к окну.

Он был прав, и от этого бесило еще сильнее.

Если бы кто-то из конкурентов узнал, что железный Марк Соболев месяц глушил виски, глядя в одну точку, из-за девчонки в сером худи — меня бы засмеяли.

Но хуже всего было другое.

Мое гребаное, прогрессирующее безумие.

Если бы кто-то прямо сейчас взломал мой ноутбук и проверил историю браузера за последние четыре года, он бы нашел там только ее. Анна Смирнова. Ведущий архитектор.

Я маниакально, каждый божий день мониторил сайты европейских архитектурных журналов, отслеживал ее проекты, читал ее редкие интервью. Я причинял себе боль абсолютно осознанно.

Смотрел на ее фотографии с фуршетов в Роттердаме, видел, как она улыбается этому прилизанному, рафинированному ублюдку-юристу, с которым теперь жила, и каждый раз чувствовал, как внутри проворачивают нож.

Я ненавидел ее за то, что не захотела слушать. Ненавидел за то, что ушла. И ненавидел себя за то, что до сих пор не мог ее забыть.

В дальнем конце зала с тяжелым щелчком распахнулись массивные дубовые двери.

Гул голосов чиновников и инвесторов мгновенно стих. В зал вошла делегация голландского бюро. Впереди шел их старший партнер, пара юристов, а за ними…

Моя грудная клетка просто перестала двигаться. Кислород мгновенно выгорел из атмосферы.

Вошла она.

Мою правую руку, державшую чашку, вдруг пробила мелкая, предательская дрожь.

Меня затрясло так, словно я резко вышел на мороз без куртки. Стиснул зубы до скрежета, мысленно проклиная себя, уничтожая себя за эту жалкую, слабую физиологическую реакцию.

Возьми себя в руки, Соболев. Ты взрослый мужик. Ты хищник на этом рынке, а не прыщавый студент!

Но я не мог оторвать от нее глаз.

Она изменилась. Боже, как она изменилась. Куда исчезли те растянутые, безразмерные мешки, в которых она пряталась от мира?

На ней были строгие, идеально скроенные широкие брюки с высокой талией, которые делали ее ноги бесконечными. Но сверху… сверху был черный топ. Ткань плотно облегала грудь, оставляя открытыми плечи, ключицы и полоску кожи на животе и ребрах.

И на этой коже, прямо поверх ее старых, страшных шрамов, которые я когда-то целовал, чернели сложные татуировки. Сплетение линий, образующих совершенную геометрию. Это выглядело так дерзко, так порочно и так потрясающе красиво, что у меня пересохло в горле.

Ее волосы были заплетены в сложную, тугую композицию из кос на затылке. Ни одной выбившейся пряди.

Холодная, неприступная, идеальная европейская сука.

Она шла к столу с грацией королевы, которая пришла забирать свои владения.

Аня подняла глаза и безошибочно, сквозь весь зал, нашла меня у окна.

Никакой эмоции. Ни тени страха, смущения или старой боли. Ее взгляд мазнул по мне с равнодушием человека, который смотрит на пустой стул.

Она плавно опустилась в кресло напротив того места, где стояла табличка с названием моего бюро, и элегантно положила перед собой планшет.

— Твою мать… — едва слышно, с присвистом выдохнул Пашка рядом со мной. — Вот это апгрейд.

Я с грохотом поставил недопитую чашку кофе на подоконник.

Шагнул к столу, чувствуя, как кровь тяжелыми, обжигающими толчками бьет в висках. Выдвинул кресло ровно напротив нее и сел.

Председатель тендерной комиссии откашлялся в микрофон, призывая всех к тишине.

Официальная часть началась.

Вокруг зазвучали дежурные фразы о бюджетах, развитии культурного кластера и регламенте презентаций.

Я смотрел прямо на нее. Она смотрела на организаторов, делая какие-то пометки в своем планшете.

Мы были на расстоянии двух метров друг от друга. Нас разделял лишь полированный стол.

Битва началась.

И, глядя на ее чернильные доспехи и ледяные глаза, я понимал, что в этой войне пленных брать не будут.

* * *

Презентации заняли два часа.

Я выступал первым. Жестко, по фактам, оперируя цифрами, графиками нагрузок и логистическими схемами.

Мой проект был монументальным, практичным и идеально вписывался в агрессивную структуру Москвы.

Никаких розовых соплей — только бетон, стекло, функциональность и сверхприбыль. Инвесторы кивали, чиновники одобрительно переглядывались. Я знал, что забираю этот тендер.

А потом к трибуне вышла она.

Анна не читала с планшета.

Она говорила на идеальном, чистом русском, но с какой-то неуловимой, новой интонацией.

Ее голос обволакивал зал.

Она показывала не просто чертежи — она продавала им философию. Озелененные крыши, системы сбора дождевой воды, открытые общественные пространства, световые колодцы.

Ее кластер дышал.

Он был дерзким, футуристичным, но при этом пугающе продуманным до последнего винтика.

Я слушал ее и чувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из ярости, гордости и жгучего, невыносимого желания.

Она была безупречна.

Моя девочка, которую я когда-то учил не путать розу ветров для Калифорнии и Сибири, теперь размазывала моих конкурентов по стенке, оперируя СНиПами с пугающей легкостью.

Когда свет в зале снова зажегся, председатель тендерной комиссии, грузный седой мужчина с цепким взглядом, тяжело вздохнул и постучал ручкой по столу.

— Что ж. Ситуация нестандартная, господа, — произнес он, оглядывая присутствующих. — Мы оказались в тупике.

В зале повисла абсолютная тишина. Я напрягся, подавшись вперед. Аня напротив меня даже не моргнула, лишь изящно сложила руки на столе.

— Проект бюро Соболева — это гарантия надежности. Локальная экспертиза, понимание наших грунтов, коммуникаций и мощнейшая строительная база, — продолжил председатель. — Но концепция голландского бюро… Это прорыв. Это то лицо города, которое мы хотим показать на международной арене.

Я нахмурился.

У меня появилось очень нехорошее предчувствие.

— Выбирайте, Виктор Степанович, — ровным голосом произнес я. — На чьей стороне перевес.

— А мы не будем выбирать, Марк Александрович, — председатель вдруг хищно улыбнулся. — Министерство и инвесторы приняли решение не отдавать этот проект в одни руки. Вы оба в шорт-листе. Но контракт будет подписан только с консорциумом.

Воздух в зале, казалось, мгновенно заледенел.

— Что, простите? — голос Ани прозвучал безупречно вежливо, но я уловил в нем стальные нотки.

— Мы хотим объединить концептуальную архитектуру вашего бюро, Анна, с инженерными и реализационными мощностями команды Марка Александровича. Говоря простым языком: вы создаете совместное предприятие на базе этого объекта. Голландцы делают фасады, концепт и общественные зоны. Соболев берет на себя конструктив, инженерию и адаптацию под наши ГОСТы. Вы будете работать в паре.

Я резко поднялся с кресла. Пашка рядом со мной тихо, нецензурно выругался.

— Мы не работаем в таком формате, Виктор Степанович. Мое бюро не занимается обслуживанием чужих концепций. Тем более… — я бросил короткий, ледяной взгляд на Аню, — таких оторванных от московских реалий.

Аня медленно встала, уперев руки в стол.

— А мое бюро не позволит кромсать свой выверенный, экологичный проект ради того, чтобы впихнуть туда лишнюю тысячу квадратных метров коммерции, как это привыкли делать ваши застройщики.

Председатель примирительно поднял руки, но в его глазах читался абсолютный диктат.

— Умерьте амбиции, господа. На кону бюджеты, которые вам и не снились. Либо вы садитесь за стол переговоров, объединяете команды и через неделю выдаете нам сводный генеральный план… Либо тендер уходит китайцам. У вас есть сорок восемь часов, чтобы дать официальный ответ. Собрание закрыто.

Чиновники начали подниматься со своих мест.

Я не смотрел ни на кого. Обогнул стол так быстро, что Аня не успела даже забрать свой планшет.

— На два слова, — бросил ей, даже не понижая голоса, и, не дожидаясь ответа, направился к выходу в коридор.

Я слышал цокот ее каблуков позади. Она пошла за мной. Конечно, пошла. У нее тоже горели сроки, и ее босс наверняка перережет ей горло, если она упустит этот контракт.

Мы вышли в пустой, гулкий холл с мраморными полами. Я резко развернулся. Она едва не врезалась в меня, но успела затормозить в полуметре, инстинктивно вскинув подбородок.

— И что это за цирк?

Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Только зрачки слегка расширились.

— Это бизнес, Марк. Государственный заказчик диктует условия. Не нравится — отказывайся. Снимай свою заявку. Я с удовольствием найду в Москве другого генподрядчика, который будет менее… капризным.

Меня дернуло. Я сделал шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство, вынуждая ее отступить к стене.

Мои ноздри уловили ее запах. Тот самый, сука, яблочный аромат. Только теперь это был не дешевый шампунь, как в ее студенческие годы, а сложный, дорогой селективный парфюм. От этого запаха у меня моментально снесло тормоза.

— Капризным? — я ударил ладонью по стене рядом с ее головой, не давая ей вырваться. — Ты притащила сюда свои европейские стеклянные теплицы и думаешь, что они выдержат наши снеговые нагрузки? Твои «световые колодцы» провалятся к херам в первую же зиму. Ты опять забыла разницу между климатом в Европе и в России, Смирнова?

Ее глаза вспыхнули. Броня идеальной европейской стервы слетела окончательно. Предо мной снова была моя Аня — огненная, упрямая сибирская белка, готовая драться до последнего.

— Мои световые колодцы просчитаны с таким запасом прочности, что выдержат даже падение твоего раздутого эго, Соболев! — прошипела она, глядя мне в губы с такой же злостью, с какой я смотрел на нее. — В отличие от твоих бетонных могильников, в которых людям нечем дышать! Ты застрял в нулевых! Тебе нужен только метраж!

— А тебе нужна только красивая картинка для глянца! Я не позволю тебе изуродовать этот район. И я не буду работать на подхвате у девчонки, которая набила себе татух и решила, что стала великим архитектором!

Она чуть подалась вперед, почти касаясь грудью моего пиджака.

— Эта «девчонка» только что уделала тебя на презентации, Марк! — ледяным тоном отчеканила она. — И если ты не подпишешь этот консорциум, твой совет директоров сожрет тебя заживо. Мы оба это знаем. Так что смирись с тем, что теперь я — главный архитектор проекта, а ты — просто мой подрядчик.

Я сжал челюсти так, что они едва не треснули.

— Завтра в девять ноль-ноль в моем офисе, — глухо, едва сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи, произнес. — Привози свою команду и исходники. Будем резать твой «экологичный» бред до состояния, которое можно реально построить.

— Завтра в девять ноль-ноль. Подготовь маркеры, Соболев. Я буду учить тебя делать современную архитектуру.

Она резко нырнула под мою руку, освобождаясь, поправила несуществующую складку на брюках и, чеканя шаг, пошла по коридору к лифтам, ни разу не обернувшись.

Я остался стоять у стены, чувствуя, как пульс грохочет в висках.

Тихое, деликатное покашливание за спиной заставило меня резко выдернуть себя из оцепенения.

Паша стоял в паре метров от меня, засунув руки в карманы брюк. Он меланхолично прислонился плечом к мраморной колонне и с откровенным, почти научным интересом изучал мое лицо.

— Я так понимаю, убийства не состоялось? — философски поинтересовался он, кивнув в сторону лифтов, за дверями которых только что скрылась Аня. — Жаль. А я уже начал прикидывать, как мы будем прятать труп ведущего архитектора Нидерландов. С бетоном у нас проблем нет, могли бы закатать прямо в фундамент нового кластера.

— Заткнись, Паш. Не до твоих стендапов сейчас.

Паша отлепился от колонны и подошел ближе. Насмешка в его глазах сменилась трезвым, профессиональным расчетом. Он бросил взгляд на пустой коридор, затем снова на меня.

— Договорились?

— Завтра в девять ноль-ноль они со своей делегацией приезжают к нам в офис, — я начал широким шагом спускаться по коридору к лестнице. — Будем объединять их концепт с нашими расчетами. Готовь своих инженеров, Паша. Выверните их экологичный бред наизнанку. Мне нужны железобетонные обоснования по каждому СНиПу, почему её стеклянные теплицы не взлетят в наших реалиях. Мы порежем этот проект до нормального состояния.

Паша поравнялся со мной, легко подстраиваясь под мой агрессивный темп.

— Порежем, значит, — протянул он с сомнением. — Марк, ты же понимаешь, что мы не сможем просто так взять и перечеркнуть её работу красным маркером? Виктор Степанович ясно дал понять: им нужно её «лицо» проекта. Если мы начнем в тупую давить голландцев и кромсать их фасады, министерство отдаст тендер китайцам.

— Я не позволю строить картонные домики в центре Москвы только потому, что они красиво смотрятся на рендерах!

Паша тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Ты не о том думаешь, Соболев. Ты сейчас вообще не мозгом думаешь.

Я резко повернулся к нему.

— А чем, по-твоему?

— Я по-твоему слепой? — Паша выдержал мой взбешенный взгляд с абсолютным спокойствием человека, которому нечего терять. — Я видел, как ты на нее смотрел в зале. Ты чуть стол не прожег.

Я стиснул зубы.

— Она теперь не твоя запуганная студентка, Марк. И самое ироничное, что ты сам ее такой сделал. Сам обучил на свою голову. Она — это же… — он вдруг коротко хмыкнул, качнув головой, словно только что всё осознал. — Это же ты сам. Один в один. Вы даже смотрите и говорите одинаково. Та же мертвая хватка. Она выросла, отрастила стальные зубы, забила полтела татуировками и только что играючи уделала тебя твоим же оружием. Если ты попытаешься общаться с ней завтра с позиции «я тут босс, а ты девочка на подхвате» — она тебя сожрет. И проект мы потеряем.

— Никто меня не сожрет. Это мой город. Мой подряд. И если для того, чтобы забрать эти деньги, мне придется терпеть ее присутствие в своем офисе — я буду терпеть. Это просто бизнес. Обычный консорциум. Ничего личного.

Паша хмыкнул. В этой тихой усмешке было столько скепсиса, что мне захотелось съездить ему по лицу.

— Только бизнес. Ну-ну. Посмотрим, что останется от твоего «просто бизнеса» завтра к вечеру. Я на всякий случай проверю, где у нас висят огнетушители.