Полгода спустя…

Я стояла на просторной террасе нашего пентхауса, обхватив обеими руками чашку с горячим утренним кофе, и смотрела, как просыпается Москва.

Город внизу гудел, пульсировал, задыхался в утренних пробках, но здесь, на высоте птичьего полета, царил абсолютный, звенящий покой.

Я сделала глоток, прикрыла глаза и позволила утреннему ветру растрепать мои волосы.

Полгода.

Прошло всего полгода с того безумного дня, когда я сбежала из особняка Марка в одном кроссовке, а кажется, будто миновала целая вечность. Или даже несколько жизней.

Иногда я мысленно оглядываюсь назад, на ту зашуганную, колючую сибирскую девчонку в безразмерном сером худи, которая боялась собственной тени. Марк вложил в меня столько веры, столько жесткой, бескомпромиссной поддержки, что у меня просто не осталось шансов быть слабой.

Тендер мы конечно же, выиграли.

Наш консорциум разорвал конкурентов в клочья, и сейчас стройка культурного кластера кипела полным ходом.

Я официально стала не просто главным архитектором проекта, а младшим партнером в бюро Соболева. Мои чертежи воплощались в стекле и бетоне, мое имя печатали в профессиональных журналах.

Анжелика умерла три месяца назад.

Это произошло тихо. Она просто уснула и не проснулась.

Ее измученный химией и болями организм сдался. Мы не обсуждали это с Марком слишком долго — в этом не было нужды. Он сделал всё, что должен был сделать как мужчина и отец ее ребенка. Он организовал достойные похороны, молча постоял у могилы, вернулся домой, налил себе стакан виски, выпил его в тишине кабинета, а потом просто закрыл эту дверь навсегда. Отпустил. Для него это стало окончательной точкой в самой тяжелой главе его прошлого. И я была рядом.

А вот Паша исчез.

Марк не стал его бить. В этом не было смысла — бить человека, который и так всё проиграл. Соболев просто вызвал его в кабинет, швырнул ему на стол приказ об увольнении и сказал фразу, от которой у всего офиса по спине побежали мурашки: «Я не убью тебя только потому, что не хочу сидеть в тюрьме и оставлять свою женщину одну. Но если я еще раз увижу твое лицо в радиусе километра от моей семьи или моего бизнеса — я сотру тебя в порошок». И Паша ушел. Больше его имя в нашем доме не произносилось.

Зато имя Риты произносилось регулярно. Особенно последнюю неделю.

Потому что ровно семь дней назад моя неугомонная лучшая подруга, наследница империи Соболевых, родила абсолютно здорового, кричащего и требующего к себе максимального внимания мальчика.

Рита была счастлива.

Она сияла так, как не сияла никогда в жизни. В палате элитного перинатального центра, обложенная букетами размером с клумбу, она держала на руках этот крошечный пищащий сверток, а рядом с ней, сдувая с нее пылинки, сидел отец ребенка.

Я смотрела на них и понимала: иногда самые запутанные, самые кривые чертежи судьбы в итоге складываются в идеальную конструкцию. Главное, чтобы рядом был человек, который готов держать эти стены.

Но был в этой ситуации один нюанс, от которого у меня до сих пор дергался глаз и накрывал истерический смех.

Я — бабушка.

Господи Иисусе, мне двадцать пять лет, у меня ни одной морщины, я ношу короткие юбки, а я, технически, мачеха Риты и бабушка этого новорожденного чуда!

Когда я впервые озвучила эту мысль Марку, он поперхнулся кофе, долго кашлял, а потом запретил мне произносить слово «бабушка» в его присутствии, угрожая жесткими штрафными санкциями.

Я улыбнулась, вспоминая его лицо, и провела ладонью по своему плоскому животу.

С диагнозом я давно примирилась. ВИЧ перестал быть для меня концом света или грязным клеймом. Я пью свою терапию, показатели идеальные, вирусная нагрузка нулевая. Медицина шагнула так далеко, что я точно знала: я могу выносить и родить абсолютно здорового ребенка.

Именно поэтому с той самой ночи в заснеженной сибирской гостинице мы перестали предохраняться. Вообще. Мы не обсуждали это вслух, просто Марк больше никогда не тянулся к тумбочке за фольгированным квадратиком, а я никогда его об этом не просила.

Я хотела от него ребенка. До одури хотела. Но время шло — месяц, два, пять… А заветных двух полосок всё не было.

Поначалу я думала, что это стресс.

Потом — что мой организм восстанавливается после многолетних эмоциональных качелей. А потом в мою голову закралась крамольная, абсолютно антинаучная, но очень логичная (как мне казалось) мысль.

Марку, на минуточку, сорок три. Он, конечно, машина. Терминатор. Альфа-самец с литыми мышцами и выносливостью, которой позавидуют двадцатилетние.

Но биология — штука упрямая.

«Ну, возраст всё-таки, — рассуждала про себя, старательно пряча улыбку, когда Марк засыпал после наших марафонов. — Стареет мой диктатор. Пловцы уже не те. Не такие резвые. Бегут, конечно, но не добегают».

Говорить ему об этой своей гениальной теории я, разумеется, не собиралась.

Жить мне еще хотелось, а удар по эго Соболева в вопросах его мужской состоятельности был чреват такими последствиями, что я бы до конца жизни не расплатилась.

Поэтому я просто пустила всё на самотек.

Решила: ну не получается и не получается. Зато я могу строить карьеру, встать на ноги, утвердиться в бюро. У нас полно времени.

Я была в этом абсолютно уверена ровно до сегодняшнего утра. Пока меня не вывернуло наизнанку от запаха моего любимого лосося, а тест, купленный в круглосуточной аптеке и сделанный трясущимися руками час назад, не показал две жирные, бескомпромиссные красные полосы.

Сперматозоиды Марка Александровича оказались такими же целеустремленными, упрямыми и игнорирующими любые преграды, как и он сам.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри разливается сумасшедшее, щемящее тепло, смешанное с паникой.

Я беременна.

У нас будет ребенок.

Входная дверь пентхауса хлопнула. Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и поставила остывшую чашку на столик.

Марк вернулся с тренировки.

Я услышала его тяжелые шаги в коридоре. Он вошел в спальню, стягивая через голову влажную от пота спортивную футболку.

Облокотилась о дверной косяк террасы и залюбовалась.

Каждый раз, когда я смотрела на него, у меня сбивалось дыхание. Никакой возраст его не брал. Мощные плечи, идеальный рельеф пресса, темные волосы, чуть тронутые сединой на висках, что делало его еще более порочным и привлекательным.

И то, что этот мужчина делал со мной в постели…

Если бы кто-нибудь из моих бывших европейских коллег или, не дай бог, Ритуля узнала о том, что происходит за закрытыми дверями нашей спальни — они бы поседели.

Марк Соболев оказался не просто властным любовником. Он открыл для меня такую сторону секса, о существовании которой я даже не подозревала. Точнее, я всегда чувствовала внутри себя эту темную тягу, но боялась ее до паники. После того ада, который я пережила в детстве, любая боль, любое ограничение свободы должно было вызывать у меня паническую атаку.

Но с Марком всё работало иначе.

Он почувствовал это. Он понял меня лучше, чем любой дипломированный психотерапевт. Он аккуратно, шаг за шагом, ввел меня в этот мир.

Мир, где боль превращается в ослепительное удовольствие, а полная потеря контроля — в абсолютную безопасность.

Я никогда не забуду тот вечер, когда он впервые принес шелковые веревки. Как он методично, с пугающей архитектурной точностью вязал узлы шибари, фиксируя мои руки и ноги, подвешивая меня над кроватью.

Я думала, что умру от страха. Но когда его жесткие пальцы легли мне на горло, когда тонкий кожаный флогер обжег спину, я не почувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя богиней, которой он поклонялся.

В его руках моя беспомощность была моим главным оружием.

Он контролировал всё: мое дыхание, мои стоны, мои оргазмы.

Мы использовали зажимы, лед, горячий воск.

Он доводил меня до таких пиков, где грань между болью и экстазом стиралась в пыль. Он научил меня, что передать власть тому, кому ты доверяешь больше своей жизни — это высшая форма свободы. Мои травмы не просто зажили — они сгорели в этом контролируемом БДСМ-пожаре.

Но рассказать об этом Рите? Да ни за что в жизни. «Привет, подруга, твой папа вчера подвесил меня под потолок и сек так, что я забыла, как меня зовут».

Нет уж.

Моя психика такого разговора не вынесет.

— Доброе утро, белка, — Марк заметил меня, бросил футболку в корзину и подошел ближе. — Чего ты так рано подорвалась? Выходной же.

Он обнял меня за талию, притягивая к себе, и привычно зарылся носом в мои волосы.

— Кофе захотелось, — пробормотала, чувствуя, как подгибаются колени от его близости. — А ты чего в такую рань в зал пошел?

— Снимал стресс, — усмехнулся он, целуя меня в шею. — Мне сегодня еще с заказчиками по Питерскому объекту ругаться.

Он отстранился, его темный взгляд заскользил по мне. Я была в его любимом наряде — то есть, в одной короткой шелковой сорочке, под которой ничего не было. Глаза Марка моментально потемнели, приобретая тот самый знакомый, хищный блеск.

— Знаешь, — его голос упал на октаву, превратившись в вибрирующий баритон. Пальцы скользнули по моему бедру, поднимая край шелка. — У меня есть еще пара часов до выезда.

Я нервно сглотнула.

В кармане моего халата, висящего на спинке кресла, лежал тест на беременность. Я планировала сказать ему всё за красивым завтраком. Но диктатор явно имел другие планы на это утро.

Он подхватил меня под ягодицы, заставляя обхватить его талию ногами, и понес к кровати.

Я не сопротивлялась. Я вообще редко ему сопротивлялась в такие моменты.

Марк бросил меня на матрас. Он не стал торопиться. Медленно подошел к прикроватной тумбочке, открыл нижний, закрытый на ключ ящик — наш личный сундук Пандоры.

Я приподнялась на локтях, с замиранием сердца следя за его движениями.

Он обернулся. В его руке была зажата стеклянная, гладкая игрушка внушительных размеров. Тяжелая, анатомической формы, отливающая холодным глянцем.

Я выгнула бровь, глядя на этот девайс, потом на Марка.

Мой беременный, слегка одурманенный гормонами мозг решил, что сейчас самое время для стендапа.

— Э-э-э, — протянула, выразительно указывая пальцем на стекло. — Это мы куда будем пихать? В меня или в тебя?

Марк замер.

Его лицо надо было видеть.

Вся порочная, доминантная аура темного властелина разбилась о мою фразу с оглушительным треском. Он уставился на меня так, словно я только что предложила ему перекрасить Кремль в розовый цвет.

— Смирнова, — он тяжело, с глубоким разочарованием закатил глаза к потолку. — Ты на корню обесцениваешь все мои труды и эстетику момента.

— Ну а что? — я пожала плечами, едва сдерживая смех. — У нас равноправие. И мало ли насколько странные твои предпочтения? Я должна быть готова ко всему. А то вдруг я недооцениваю твой внутренний мир?

Марк сжал челюсти. Он бросил игрушку обратно в ящик, захлопнул его и навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы.

— Мой внутренний мир сейчас требует привязать тебя к спинке кровати и заклеить твой дерзкий рот скотчем, — прорычал он, хотя в его глазах откровенно плясали смешинки.

Я мягко уперлась ладонями в его грудь, останавливая. Улыбка сошла с моего лица. Сердце забилось где-то в районе горла.

— Убирай, Марк.

Он нахмурился.

— Что убирать?

— Всё убирай. Ремни, веревки, стекло. Возвращаемся к скучному, базовому, классическому ванильному сексу.

Марк опешил.

Он чуть отстранился, его брови сошлись на переносице. В его взгляде промелькнула искренняя, мужская растерянность, граничащая с обидой. Для него наш БДСМ был высшей формой доверия, и мой внезапный отказ прозвучал как тревожный сигнал.

— Ань? — его голос стал напряженным. — Что-то не так? Я вчера переборщил? Тебе было больно?

— Нет, всё было идеально, — нежно провела пальцами по его небритой щеке, чувствуя, как у меня на глаза наворачиваются слезы. — Просто… нам теперь нельзя. Ни подвешиваний, ни жестких ударов, ни стресса. Врач запретит.

Брови Марка взлетели вверх.

— Какой врач, Ань? Что у тебя болит?

Я глубоко вдохнула.

— Ничего не болит, Соболев. Просто я беременна.

Время в спальне остановилось.

Марк не моргал. Не дышал. Он просто завис, нависая надо мной. Его лицо из напряженного стало абсолютно, кристально пустым.

— Что?

— Две полоски. Я сегодня утром тест сделала, — нервно усмехнулась, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Так что всё, диктатор. Никаких экстремальных нагрузок на несущую конструкцию. Минимум на девять месяцев.

Он продолжал молчать. Секунда. Две. Пять.

Я начала паниковать.

— Марк? Ты не рад? Блин, если ты не готов, мы что-нибудь придумаем… Просто мы же не предохранялись, и я, если честно, думала, что это потому, что ты… ну… — замялась, краснея.

— Потому что я что? — медленно, с угрожающей интонацией переспросил он, выходя из транса.

— Ну, возраст всё-таки, — выпалила, зажмурившись. — Сорок три года, усталость металла… Я думала, твои пловцы уже не такие резвые! Что у них навигация сбилась! А они вон какими целеустремленными оказались!

Тишина.

Я приоткрыла один глаз.

Лицо Марка было неописуемым. Шок от новости о ребенке только что лоб в лоб столкнулся с колоссальным, просто сейсмическим ударом по его мужскому эго.

— Усталость металла? — прошипел он. Его ноздри раздулись. — Пловцы не те⁈ Ты думала, что я… бесплодный дед⁈

— Ну я же просто предположила! Логически!

Грудь Марка внезапно содрогнулась. Из него вырвался рык, который перешел в оглушительный, раскатистый смех. Он уткнулся лбом мне в плечо, сотрясаясь от хохота, а потом резко поднял голову.

Вся его жесткость, вся его бетонная броня рассыпалась в прах. Передо мной был не миллионер, не гениальный архитектор и не диктатор.

Передо мной был мужчина, который только что узнал, что женщина, которую он любит, носит его ребенка.

Он сгреб меня в охапку.

Так сильно, что у меня хрустнули кости, но при этом с такой пугающей, трепетной осторожностью, словно я была сделана из тончайшего стекла.

— Дура ты моя сибирская, — прошептал он, целуя мое лицо, глаза, губы, мокрые от слез щеки. — Господи, Аня… Девочка моя.

Он оторвался от меня, тяжело дыша, и посмотрел на мой живот с таким благоговением, что у меня защемило сердце.

— Ванильный секс, значит? — хрипло, со счастливой, совершенно сумасшедшей улыбкой переспросил он. — Да я теперь с тебя пылинки сдувать буду. В пузырчатую пленку замотаю. Ты будешь лежать, есть и командовать.

— Я не собираюсь бросать работу!

— Обсудим на совете директоров, — безапелляционно заявил Марк, накрывая мои губы нежным, долгим поцелуем. — А насчет пловцов… — он с угрозой прищурился, оторвавшись от меня. — Я тебе после родов докажу, какая у меня там навигация. Будешь умолять о пощаде, Смирнова.

Я рассмеялась, обхватывая его шею руками и прижимаясь к нему всем телом.

Мой запас прочности.

Мой фундамент.

Моя идеальная, самая неправильная в мире семья.

И где-то там, впереди, нас ждал еще один маленький, шумный проект, который мы спроектировали вместе.

Без всяких чертежей.

На чистой, абсолютной любви.