Аня

Горячие струи воды били по моим уставшим, ноющим плечам, смывая остатки безумной ночи, слезы и пот.

Я стояла, прижавшись спиной к прохладной плитке душевой кабины, пока Марк, абсолютно невозмутимый и пугающе бодрый для человека, который не спал, методично втирал в мои волосы шампунь.

Его большие руки скользили по моей голове мягко, но с той собственнической уверенностью, которая теперь читалась в каждом его жесте.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом.

Мое тело было похоже на один сплошной, пульсирующий синяк.

Каждая мышца, каждое сухожилие отзывалось тягучей, сладкой болью, напоминая о том,

как

именно этот бетонный диктатор выбивал из меня правду.

— Восемь утра, белка, — его низкий голос с легкой хрипотцой нарушил шум воды. Марк выключил душ и накинул на мои плечи огромное пушистое полотенце. — Пора в офис. Голландцы, конечно, пересчитывают статику, но генплан сам себя не согласует.

Я тихонько застонала, утыкаясь лбом в его влажную грудь.

— Можно я просто умру здесь? Или возьму больничный по производственной травме?

Марк тихо рассмеялся, обхватив меня за талию и приподняв за подбородок.

— Никаких больничных. Главный архитектор должен быть на объекте.

Он быстро, по-армейски вытерся сам, натянул темные домашние штаны, а мне протянул свою чистую белую футболку. Натянув ее, я поймала свое отражение в зеркале. Лицо раскрасневшееся, губы припухли, на шее, прямо над ключицей, красуется свежий, красноречивый след от его зубов.

Господи.

— Пошли за кофе, — скомандовал Марк, открывая дверь ванной.

Я послушно пошлепала за ним босиком по паркету. В голове царил абсолютный, умиротворенный штиль. Ровно до того момента, пока мы не свернули в арку кухни.

Я застыла на пороге. Буквально вмерзла в пол.

За кухонным островом, обхватив обеими руками огромную кружку с чаем, сидела Рита.

Под ее глазами залегли темные тени, волосы были собраны в небрежный пучок, а вид у нее был такой, словно она пережила локальный апокалипсис, сидя в эпицентре ядерного взрыва.

Мое лицо мгновенно залило краской такого оттенка, что позавидовал бы любой пожарный кран. Я перестала дышать. Воспоминания о том,

как

я кричала этой ночью, обрушились на меня бетонной плитой.

Марк же, даже не сбившись с шага, спокойно прошел мимо меня.

Абсолютно невозмутимо, словно каждое утро встречал на своей кухне травмированную дочь после бурной ночи с ее подругой.

Он подошел к кофемашине и нажал кнопку.

Рита медленно, как в фильме ужасов, подняла на меня свой остекленевший взгляд.

— Не смотри на меня так, — пробурчала она хриплым, безжизненным голосом. — Мне самой, пиздец, как стыдно.

Она сделала паузу, сглотнула и перевела злой, пылающий взгляд на широкую спину моего мужчины.

— И самое паршивое, — с нажимом процедила Власова, — что я даже уйти не могла! Потому что кто-то запер квартиру на ключ изнутри и забрал их с собой.

Марк обернулся. В его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление.

— Я не знал, что ты тут, Марго, — спокойно ответил он, забирая свою чашку эспрессо. — Думал, Аня приехала одна.

Ритка медленно перевела убийственный взгляд обратно на меня.

Я вжалась плечом в дверной косяк, чувствуя, что прямо сейчас хочу провалиться сквозь землю, пробить перекрытия и оказаться в подземном паркинге.

— Я… Я забыла.

— Забыла она! — фыркнула Ритка, нервно обхватывая кружку так, словно пыталась согреть о неё руки. — Мне нужен психотерапевт. И вы мне его оплатите! Оба! Я не знаю, как такое теперь пережить. У меня психологическая травма несовместимая с жизнью! Если ты матери устраивал такие допросы, — она метнула на отца испепеляющий взгляд, — я вообще удивлена, что родилась нормальной!

Марк, как раз подносивший чашку с обжигающим эспрессо к губам, замер. Его темные глаза опасно сузились.

— Маргарита, — низко, с предупреждающими металлическими нотками зарычал он.

Но Власову, чья нервная система за последние сутки и так напоминала искрящую проводку, было уже не остановить.

— Что «Маргарита»? — она вдруг подперла подбородок рукой, склонила голову набок и уставилась на отца с откровенным, почти научным интересом. — А однако да? Сорок три года, а что вытворяешь.

Я поперхнулась воздухом.

Лицо запылало так, что, казалось, сейчас от меня пойдет пар. Инстинктивно я запахнула ворот его футболки повыше, пытаясь скрыть алеющий на шее укус.

Я ждала, что Марк сейчас взорвется. Что он гаркнет на дочь, прикажет ей замолчать или хотя бы смутится.

Но я забыла, с кем имею дело.

Марк Соболев не знал слова «стыд».

Он неторопливо сделал глоток кофе. Его губы дрогнули, растягиваясь в абсолютно самодовольной, наглой и порочной усмешке сытого хищника.

— Опыт, Марго — философски, с поистине дьявольским спокойствием ответил он, прислонившись бедром к столешнице. — Изучай матчасть. Качественные конструкции с годами только набирают прочность.

Рита округлила глаза, явно не ожидавшая, что он примет этот пас.

— Господи, остановите землю, я сойду, — простонала, закрывая пылающее лицо обеими руками. — Вы невыносимы. Вы оба! Я иду одеваться!

Я развернулась, собираясь позорно сбежать обратно в спальню, но голос Риты, вдруг потерявший всю свою саркастичную броню, заставил меня остановиться.

— Пап…

Я обернулась.

Рита смотрела на Марка, нервно покусывая губу. Вся ее бравада испарилась, оставив только растерянную, испуганную девчонку.

— А ты чего такой… спокойный? Ты меня убивать не будешь? За Пашу. За Артура. Ты же вчера грозился стереть нас всех в порошок.

Воздух на кухне изменился.

Марк поставил пустую чашку на стол. Взгляд его потяжелел, но в нем не было вчерашней слепой, разрушительной ярости. Он смотрел на свою дочь тем самым взглядом, которым смотрел на меня ночью — взглядом человека, который наконец-то сбросил с себя лишний бетонный панцирь.

— Твоя жизнь, Марго. Сама наворотила этот цирк — сама теперь и разгребай. Хочешь фиктивный брак? Пожалуйста. Хочешь спать с моим бывшим другом? Твой выбор. Вы взрослые люди. Я больше в ваши игры не лезу и спасать вас от самих себя не собираюсь.

Рита заморгала.

Ее рот слегка приоткрылся.

Она явно готовилась к скандалу, к крикам, к блокировке счетов и домашнему аресту.

Она перевела растерянный взгляд на меня. Я лишь пожала плечами, мол, «я же говорила».

— То есть… ты правда не будешь вмешиваться?

— Не буду, — отрезал Марк. А затем, сделав паузу, чуть склонил голову и добавил тем самым тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок: — Но раз уж у нас вечер плавно перешел в утро откровений… Когда пойдешь на УЗИ, скинь мне фото. Так и быть, психотерапевта я тебе тоже оплачу. Беременным вредно нервничать.

Звонкая тишина, рухнувшая на кухню, была плотнее монолитной плиты.

Глаза Риты стали размером с два блюдца. Она перестала дышать. Краска, только что вернувшаяся на ее щеки, снова исчезла, оставив меловую бледность.

Она медленно, как в замедленной съемке, повернула голову ко мне.

В ее взгляде читалось абсолютное, кристально чистое чувство предательства.

— Ты… — выдохнула Рита, дрожащим пальцем указывая на меня. — Ты ему сказала⁈ Аня! Ты же обещала!

— У меня не было выбора! — взвизгнула — Рит, клянусь, я молчала как партизан! Но он применил ко мне… незаконные методы допроса! Это было физическое воздействие! Пытки! Я не виновата!

— Пытки⁈ Я слышала эти твои «пытки»! Ты там от удовольствия орала, Смирнова, а не военные тайны под дулом пистолета выдавала!

— Я была в состоянии аффекта! Он меня шантажировал! — перевела горящий взгляд на Марка, который стоял, привалившись к острову, и откровенно, беззастенчиво наслаждался этой женской истерикой. — Скажи ей! Скажи, что ты меня заставил!

Марк усмехнулся. Широко и абсолютно счастливо.

— Подтверждаю. Пытал жестоко. Показания выбивал с пристрастием. Свидетель сломался на третьем часу допроса.

Рита закрыла лицо руками и издала долгий, мученический стон.

— Прошу избавь меня от подробностей.

Она резко убрала руки, шмыгнула носом и с вызовом посмотрела на отца.

— Да! Я беременна! И я не знаю от кого! Теперь можешь начинать орать, блокировать карты и лишать меня наследства! Давай, папи, жги!

Я зажмурилась, ожидая, что сейчас прогремит взрыв. Одно дело — сказать это пьяному Марку в постели, и совсем другое — услышать эту дичь от собственной дочери при свете дня.

— Вот делать мне больше нечего, — пробормотал он, отлепляясь от столешницы и направляясь ко мне — Давай, белка, давай, опаздываем.