Марк

Резко открываю глаза и сразу же шарю рукой по постели.

Один.

Холодная, пустая простыня бьет по нервам хуже разряда тока. Я подрываюсь на локтях, диким взглядом сканируя спальню. Никого.

Всю ночь я не мог нормально уснуть, потому что до одури, до животного ужаса боялся, что она вот-вот исчезнет. Растворится, как мираж. Я всё поверить не мог, что это происходит на самом деле.

Она пришла.

Сама.

Мне потребовались поистине титанические усилия, чтобы не сорваться после того как она убеждала, не поехать в тот же час в ее отель.

Я же уже в деталях продумал план, как буду разносить ту гостиницу по кирпичику, выламывать двери, чтобы она просто выслушала меня и поговорила со мной. Чтобы не дала этому европейскому ушлепку к себе прикоснуться. И пришлось довериться плану дочери.

И вот она пришла сама. Я лежал, вдыхая ее запах, слушал ее дыхание, и под утро сам не понял, как отключился. Организм, истощенный сутками на адреналине, просто вырубился.

И вот ее теперь нет.

Опять сбежала.

Я со стоном откидываюсь на подушки и тру лицо руками.

Вчера от нее пахло вином. Может, протрезвела, проснулась, поняла, что сделала, испугалась и теперь убежала обратно к своему рафинированному адвокату? Вернулась в свою безопасную гавань?

В груди всё стягивает тугим, болезненным узлом. Ярость пополам с отчаянием накрывает с головой.

Резко скидываю одеяло, иду в ванную. Включаю ледяную воду. Принимаю душ, жестко растираясь полотенцем, на автомате бреюсь.

И тут звонит телефон.

Беру трубку. Паша.

— Доброе утро, Марк, — раздается в динамике его бодрый, деловой голос. — Я в офисе, а вас никого нет. Выходной, что ли, устроили?

— Привет. Да, проспал. Сегодня не приеду, займи там всех, чтобы не расслаблялись. И голландцам передай, что генплан подождет до завтра.

Выхожу в коридор, натягивая на ходу спортивные штаны, и направляюсь на кухню за кофе.

— А Аня? Тоже проспала? Она вроде пунктуальная… — задумчиво тянет Паша на том конце провода.

Я иду по коридору и вдруг слышу смех.

Звонкий, заливистый смех моей дочери, доносящийся с кухни. Сначала я даже не придаю этому значения — Марго часто ночует у меня. Но потом к ее голосу примешивается другой. Мягкий. Родной до спазма в горле.

Я застываю на пороге арки. Буквально вмерзаю босыми ногами в паркет.

Потому что то, что я вижу, выбивает у меня почву из-под ног.

— Марк? Ты тут? — в трубке не унимается Паша.

Аня. Моя Смирнова. Стоит у плиты в моей огромной черной футболке, которая едва доходит ей до середины бедра. Волосы небрежно собраны в пучок, на ногах — забавные теплые носки… Она что-то готовит, ловко орудуя лопаткой, и параллельно смеется над какой-то шуткой Марго, сидящей за кухонным островом с кружкой.

Я не дышу.

Столько лет мечтал об этой гребаной картине.

Мечтал, чтобы моя белка вот так вот стояла утром у меня дома, в моей одежде, варила кофе и смеялась.

Столько лет я строил для этого фундамент, а потом сам же всё разрушил. И сейчас мозг отказывается верить, что это не галлюцинация.

— Да, — говорю хрипло, не сводя с нее глаз. — Она у меня.

И сбрасываю вызов.

Девушки синхронно поворачиваются и смотрят на меня.

— Доброе утро, папи! — радостно, с той самой невыносимо хитрой интонацией говорит Марго. Она окидывает взглядом мою застывшую фигуру и лукаво щурится. — Привидение, что ли, увидел? Чего застыл в дверях?

Я смотрю только на Аню.

Она чуть хмурится, словно оценивая мое состояние, откладывает лопатку и вытирает руки о полотенце. На ее лице нет ни паники, ни сожаления о ночи. Только легкая, теплая растерянность.

— Случилось что-то? — спрашивает она, кивая на телефон в моей руке. — В офисе проблемы?

Я делаю медленный выдох, заставляя свои легкие снова работать, и шагаю на кухню.

— В офисе всё отлично, — мой голос звучит ниже обычного. Я подхожу ближе, чувствуя умопомрачительный запах кофе и свежей выпечки. — Просто… не ожидал. Проснулся, а тебя нет.

Аня чуть ведет плечом, отворачиваясь обратно к плите.

— Я проснулась рано. Услышала, что Рита на кухне гремит чашками. Решила, что раз уж я оккупировала вашу территорию, то с меня завтрак.

Она тянется к верхней полке за тарелками, и моя черная футболка задирается, открывая вид на стройные, идеальные ноги и полоску гладкой кожи на бедре. Мой пульс мгновенно дает по тормозам, а затем срывается в бешеный галоп.

Аня перехватывает мой потемневший взгляд, ловит свое отражение в стекле духовки и, чуть лукаво улыбнувшись, поправляет подол.

— Знаешь, Соболев, — она непринужденно прислоняется бедром к столешнице, скрещивая руки на груди, — я тут подумала… Твои футболки смотрятся на мне куда лучше, чем футболки Джулса. У тебя крой удачнее. Архитектурнее, что ли.

Упоминание этого рафинированного европейского урода режет по ушам, но я не позволяю себе вспылить. Не сейчас. Не когда она стоит на моей кухне и сама признает, что моя одежда сидит на ней лучше.

Я подхожу вплотную, упираясь рукой в столешницу рядом с ней, и нависаю сверху. Ловлю ее взгляд.

— Тебе вообще идет быть без одежды, белка, — произношу тихо, глядя прямо ей в глаза. — Это твой лучший наряд.

За нашими спинами раздается громкий, демонстративный кашель, переходящий в возмущенный стон.

— Фу, ну всё! — Ритка с грохотом ставит кружку на стол и соскакивает с высокого барного стула. — Уровень интима на квадратный метр превысил все санитарные нормы. Я это слушать не подписывалась.

Она хватает свой телефон и ключи от машины, делая максимально брезгливое лицо.

— Поеду-ка я домой. Артурчик там, наверное, уже соскучился по законной жене. Да и вам явно нужно… обсудить качество футболок. Без свидетелей.

— Марго, поешь хотя бы, — Аня пытается спасти ситуацию, заливаясь румянцем до самых корней волос.

— Я сыта по горло вашими феромонами, Смирнова! — отмахивается дочь, уже скрываясь в коридоре. — Папи, не сломай ее, вам еще генплан министерству сдавать!

Хлопает входная дверь. Мы остаемся одни.

Тишина на кухне становится тяжелой, густой и наэлектризованной. Я медленно перевожу взгляд на плиту и щелкаю выключателем, вырубая конфорку. Затем поворачиваюсь к Ане. Шагаю к ней, сокращая расстояние до нуля, и мои руки по-хозяйски ложатся на ее талию, притягивая к себе.

Она не сопротивляется. Наоборот, чуть подается вперед, упираясь ладонями в мою обнаженную грудь.

— Значит, мои футболки лучше? — уточняю, скользя большими пальцами по ее бокам сквозь тонкую ткань.

Аня вскидывает подбородок. В ее глазах пляшут те самые дерзкие искры, за которые я когда-то готов был продать душу.

— Просто констатирую факт, — она пожимает плечами, хотя ее дыхание выдает ее с головой. — А насчет твоего комментария… Я, конечно, могу ходить и без одежды. Вообще всегда. Но вряд ли тебе это понравится в долгосрочной перспективе.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Это почему же?

— Потому что ты жуткий собственник, Марк. Тиран и диктатор, — она проводит ногтем по моей ключице, заставляя мышцы напрячься. — Ты же с ума сойдешь. Тебя разорвет от ревности, если кто-то из твоей прислуги, охраны или курьеров хотя бы краем глаза увидит то, что принадлежит только тебе. Тебе придется замуровать окна бетоном.

Я усмехаюсь, наклоняясь и зарываясь носом в ее волосы.

— Замурую. Даже не сомневайся. Я выколю глаза любому, кто посмеет на тебя посмотреть.

Аня тихо фыркает.

— Вот видишь. Сплошные проблемы от этого твоего патриархального инстинкта. У нас в Европе к этому относятся гораздо проще. Личные границы, свобода самовыражения…

Мои челюсти сжимаются.

Я резко перехватываю ее за талию, поднимаю и усаживаю прямо на холодный край кухонного острова. Шагаю между ее раздвинутых ног, прижимаясь вплотную, и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Так говоришь, как будто твоего этого адвоката бы это не смутило, — цежу сквозь зубы.

— Джулиан другой. Он не стал бы разбивать кулаки о стены. У них другой менталитет, Марк. Он бы просто обсудил это со мной за ужином.

— Обсудил бы? — я издаю короткий, абсолютно недобрый смешок. — То есть, если бы его женщина расхаживала голой перед чужими мужиками, он бы просто… поговорил?

— Да. Потому что это доверие.

— Это не доверие, Аня. Это равнодушие, — жестко припечатываю, придвигаясь так близко, что наши губы почти соприкасаются. — Ему плевать, потому что он не горит. Потому что у него кровь не закипает, когда он понимает, что кто-то другой может на тебя пялиться. Это не цивилизованность, белка. Это импотенция души.

— А у тебя, значит, горит?

— У меня всё сгорает к чертовой матери, когда я просто думаю о том, что он к тебе прикасался, — рычу, не в силах больше сдерживать эту ревность. Я зарываюсь рукой в ее волосы на затылке, жестко фиксируя голову. — И мы больше не играем в эти европейские игры, Смирнова. Ты можешь сколько угодно рассказывать мне про его правильность, но под одеяло ты пришла ко мне. В Сибири ты кричала мое имя. И сейчас ты стоишь на моей кухне.

Я наклоняюсь и впиваюсь в ее губы жадным, собственническим поцелуем.

Вся моя ярость, весь страх, что я мог ее потерять, переплавляются в дикую, неконтролируемую потребность заявить на нее права. Аня не отталкивает меня. Она отвечает с такой же отчаянной, сносящей крышу жадностью, раскрывая губы и впуская мой язык. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, она притягивает меня ближе, пока между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я отрываюсь от ее губ, тяжело дыша, и смотрю на ее покрасневшее, одурманенное лицо.

— Звони ему.

— Кому?

— Своему цивилизованному Джулсу. Звони и говори, что свадьбы не будет.

Она вдруг усмехается.

Коротко, дерзко, глядя на меня с таким превосходством, от которого у меня внутри всё стягивает. Она мягко упирается ладонями в мою грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть, а словно обозначая свою территорию.

— Да и не было бы никакой свадьбы, Марк. Успокойся.

Я хмурюсь.

— В смысле? Ты говорила у вас помолвка. Кольцо, пресса, вся эта европейская показуха.

— Ох, Марк. У нас были… не такие отношения о которых ты думаешь. Это была честная сделка. У нас были свободные отношения. И, — она делает театральную паузу, — его заводит, когда я рассказываю, что со мной делал другой.

Меня словно бьют под дых.

Секунду я просто перевариваю сказанное. Мой мозг, отравленный дикой, первобытной ревностью, пытается сопоставить образ моей Ани с этой извращенной, гнилой европейской толерантностью. Делить ее с кем-то? Слушать, как кто-то другой ее трогал, и получать от этого удовольствие⁈

— Отврат, — выплевываю с неподдельным омерзением.

Меня буквально передергивает. Скулы сводит так, что зубы скрипят. Я готов прямо сейчас поехать и свернуть этому извращенцу шею.

Аня пожимает плечами.

На ее губах играет легкая, провокационная полуулыбка. Ей нравится моя реакция. Ей чертовски нравится выводить меня из себя, видеть, как я сгораю от ревности.

— Для них это норма. Расширение границ, — невозмутимо отвечает она — Только вот… я с ним рассталась еще в тот день, когда прилетела из Сибири.

Я замираю. Воздух в легких заканчивается.

— Что?

— Мы приехали в отель, — она опирается руками позади себя о столешницу, чуть выгибая спину, отчего моя футболка натягивается на ее груди, — и честно рассказала ему, что сорвалась. Что спала с тобой. Он, как обычно, возбудился. Начал расспрашивать подробности. Я думала, сейчас мы перешагнем через это, как цивилизованные взрослые люди, и моя удобная, выстроенная жизнь продолжится. А потом он до меня дотронулся.

Она кривит губы в усмешке, но смотрит при этом прямо мне в душу, не моргая.

— Но… Не те поцелуи. Не те касания. Запах не тот. Всё — не то.

Она наклоняется чуть вперед, сокращая расстояние, и ее голос звучит низко, с откровенным, бьющим наотмашь вызовом:

— Потому что мой организм забраковал всех мужиков на планете, кроме одного конкретного диктатора. Доволен?

Тишина на кухне становится звенящей.

Внутри меня что-то огромное, темное и тяжелое, что давило на грудь последние месяцы, со звоном осыпается. Она бросила его.

Моя. До последней капли крови — моя.

Я жестко перехватываю ее за талию, рывком притягивая вплотную к себе так, что она тихо, сбито выдыхает от столкновения наших тел.

— Больше никаких свободных отношений, белка, — рычу прямо в ее губы, чувствуя, как меня накрывает тотальным, животным чувством собственничества. — Никаких сделок. Никаких чужих прикосновений. Ты поняла меня?

Ее глаза горят тем же диким, жадным огнем, что и мои. Аня впивается ногтями в мои плечи и дерзко шепчет мне в самые губы:

— Попробуй заставить меня, Соболев.

Я целую ее — выжигая все воспоминания об этом уроде из ее памяти, подчиняя и подчиняясь одновременно. Подхватываю ее под бедра, срывая с кухонного острова. Аня инстинктивно обхватывает меня ногами, намертво вцепляясь в меня.

Я несу ее в спальню. Генплан, голландцы, Паша в офисе — весь мир может катиться к черту. У меня в руках моя женщина, которая вернулась ко мне, и я собираюсь доказывать ей свои права до тех пор, пока мы оба не забудем, как дышать.

* * *

Дорогие мои!

Уф, можно выдыхать! 🎉 Спустя столько нервов, боли и четырех лет разлуки, эти двое упрямцев наконец-то поговорили нормально. 🔥

Но, девочки, прячем платочки и валерьянку не слишком далеко! Спешу вам напомнить:

это еще не конец!

Если вы думаете, что после этого жаркого примирения на кухонном острове все проблемы решились, то вы плохо знаете наших героев 😉 Не все тайны еще вскрыты, и далеко не все скелеты достаны из шкафов.

Нам предстоит разобраться, что на самом деле произойдет с треугольником Рита-Паша-Артур. И, конечно же, главный вопрос: как Аня и Марк будут справляться с реальностью, где в соседней комнате всё еще находится Анжелика? Самое интересное только начинается!

Пожалуйста, делитесь своими эмоциями в комментариях!

Как вам признание Ани про Джулиана? Как вам план Марго (согласитесь, гениальная девочка!)? Я читаю каждый ваш отзыв, и они невероятно меня вдохновляют!

И огромная просьба:

не забывайте ставить звёздочки (лайки) ⭐ книге!

Для вас это один клик, а для развития истории и моего вдохновения — это просто бесценно.

А чтобы скрасить ожидание следующей главы, жду вас в своем

Telegram-канале

✈️! Там мы обсуждаем новые повороты сюжета, я делюсь спойлерами, визуализацией героев и эстетикой книги.

Katie_Andres_Mir_Avtora

Спасибо, что проживаете эту историю вместе со мной! Крепко обнимаю каждого!